Берестов так неожиданно и так точно ткнул в мою боль, что я на некоторое время оцепенел, чувствуя себя разоблаченным. Все принимали меня за того, кем я был недавно, и только Берестов попал в сердцевину, угадал истину положения. Аппетитный, спелый, крепкий орех внутри был пуст. Внешне уверенный, в меру доброжелательный, в меру насмешливый, в меру многозначительный, сам-то я чувствовал себя Шестаковым. Меня принимали за того, кем я уже не был. Уйдя из газеты, чтобы взойти на новую ступень жизни, я неожиданно для себя превратился в ничто. Я вылетел из седла. Я все время был занят, но ощущение зряшности существования, никчемности того, что я делаю, подсказывало мне, что время мое идет впустую. И предложение Берестова — это была протянутая мне рука провидения, это была, может быть, исключительная возможность снова привязать себя к жизни.
— А что касается Курулина, то он словно гордится своими бесконечными нарушениями, бравирует ими, в глаза тычет, — вот это, как вы думаете, зачем? Кому он и что хочет доказать?.. Я хочу, Алексей Владимирович, чтобы вы осознали: мне кажется, что просто наша обязанность — его уберечь! — Берестов сел за стол и постучал карандашом. — Да будем говорить прямо: спасти!
От осенней голизны Волги исходил сонный солнечный блеск. Восторженный и яркий день стоял над задумавшейся водой. Обирая с лица паутину, я вернулся на велосипеде в затон и нашел Федора, закинувшего удочки под Лобачом.
Сведя губы в яркую точку, округлив глаза, Федя напряженно сторожил поплавки. И на лице его было такое изумленное довольство собой, что казалось, только прервав в Москве свою высокоумную деятельность и сев на камушке под плешивой горой, он обрел свое естество.
— А я сделал предложение Ольге! — не оглядываясь, доложил он. А потом оглянулся — тут ли я?
Запах нагретого камня, гниющей тины, переливчатое сияние и плеск волнишек, — все стало слишком отчетливым.
— Ну и она? — спросил я, почему-то охрипнув.
— Не могла же она сразу согласиться?! — помолчав, воскликнул он неуверенно. — Это же все было для нее крайне неожиданно!
Беспричинно и внезапно озлобившись, я приказал себе любым способом устраниться из этой истории, пусть себе разбираются, пусть! Я рад за них, черт бы все на свете побрал! А я, пользуясь сумятицей, удаляюсь! У меня, граждане, свои делишки.
У меня, граждане, такое ощущение, что я сделал, кажется, колоссальную глупость: четыре месяца тому назад ушел из газеты, которая вскормила меня и вспоила и держала, так сказать, на плаву. Семь последних лет я работал разъездным корреспондентом при секретариате, или, как чаще говорят, специальным корреспондентом, стал обладателем собственного жанра — хроники, чувствовал себя, как рыба в воде, был удачлив, легок на подъем, не обойден вниманием читателей — да, черт возьми, просто-напросто был! Был до тех пор, пока не вышла книга «Земля ожиданий», которая представлялась мне концом журналистики и началом моей литературной судьбы. У меня было ощущение путника, который, преодолев колоссальное расстояние, все-таки дошел. Достиг! Сподобился!
А ведь я и тогда знал, что написать такую книжку, как «Земля ожиданий», то есть книжку о своей жизни, может каждый. И только за ней начинается то испытание, то одинокое убивание собственной жизни в прокуренной комнате, что называется литературной работой. А я к такому самоубиванию ни малейшей склонности, как выяснилось, не испытывал. Мне не для чего было себя убивать.
Порвав с газетой, я дома чисто прибрал письменный стол, сел — и понял, что мне не о чем писать. Все мои темы и мысли остались в газете. А работать на нее, предварительно лишив себя приличной зарплаты, — это было, по меньшей мере, смешно. Судорожно ухватился за отвергнутые прежде предложения: на основе одной из хроник (сибирской) сделать киносценарий, а другую (переход через океан на подводной лодке) превратить в повесть. О, я раньше и представить не мог, какое это унылое и бездарное мучительство разводить крепкие, как пушечное ядро, хроники в дряблую говорливую беллетристику, в жиденькую бодяжку... Уй!.. Я с облегчением прервал это занятие, когда возникла необходимость ехать в затон.
А между тем «Метеор», в салоне которого я сидел, затрясся, прибавил прыти, и видимый мне сквозь окна затон стал уходить в сиреневую яркую дымку, которой почему-то всегда была заволочена та прибрежная раковина, в которую набросали дома поселка... Тьфу, черт! Тут только мне вскочило в голову, что о своем отъезде я никого не предупредил. Не наработал такой привычки. От сторожащего поплавки Федора пошел к пристани, почти машинально сел на подваливший как раз «Метеор» и, не прерывая своих мыслей, стал удаляться от затона. И теперь, глядя на летящую вдоль борта молочную воду, я нащупал причину своей то и дело подступающей к сердцу тоски. Доискался без помощи Фрейда. Да и вообще, насколько я мог судить по своему журналистскому опыту, причины душевных катастроф и разных прочих неудовольствий у большинства людей таятся совсем не в потемках бессознательного, а рядом, хоть тронь рукой!
