— Куды, сопляки! Куды-ы! — плачущим голосом завопил, бросаясь за ними, толстенький, в новом ватнике, кладовщик. Он все дергался, скуля и хватаясь за щеку, будто у него болели зубы, рядом с пожарными. А тут выскочил, но Доску почета было уже не достать: не пускала стена жара. И кладовщик, упершись в эту стену, закрылся, повернулся к толпе, закричал, подняв кулаки и потешно приседая: — Взрыв счас ведь будет! Люди-и!
Наши снова подхватили Доску, с лицевой стороны которой начали слетать, свертываясь в трубочки, фотографии. Они топали прямо по ним. Доперли вплотную к складу.
— Ну, — сказал Куруля оскаливаясь. — Валите назад! — Он поднырнул под Доску и исчез.
Лешка с Федей посмотрели друг другу в глаза.
— Пошли?
— Ага.
Пожарные ударили водой через Доску: видать, страховали Курулю. Лешка и Федя, не тратя больше времени даром, нырнули в сторону склада, услышав тысячный «ах» толпы, предсмертный вопль кладовщика: «Куды-ы?!», обращенный к толпе командный голос выскочившего с заводского двора директора: «Прочь!.. Все про-очь!» Прямо перед нашими оказался въезд во второй этаж склада, и они махнули туда. Обернувшись, увидели, как пыхнула, словно лист бумаги, и унеслась в небо слизанная жаром Доска почета и как подалась вперед, а не побежала прочь одетая в замазученные ватники и черные шинели толпа.
Струями из брандспойтов их снесло внутрь, в наполненное паром и дымом просторное помещение склада, где бродил беспризорно, высовываясь из-за тюков и бочек, неуверенный слепой огонь. Из дыма показался катящий бочку Куруля.
— Тятя-Рязя-Астрахань! — захохотал он, завопил, увидев своих. И закашлялся от едкого дыма.
Бросились, подналегли совместно на бочку, бегом накатили на съезд и пустили вниз. Эх, до чего ж бодро, когда втроем!.. Гудит склад, сотрясается: неужто огонь его так трясет?! Слышно, как с треском пожирает голодное пламя что-то масляное, вкусное. Та-ак! Дым слоями, а мы голову ниже! Взялись, поднаперли! — И-и-р-раз! — Бочка за бочкой, кривляясь, скатываются по съезду.
— Так это в этих карбид, что ли? — И кашель душит.
— В этих, в этих!.. Давай молчи!
А вот баллоны — ну и тяжесть! Вот проклятье! .
— Давай, — посинев от натуги, хрипит Куруля.-— Тащи маненько, Лешка, тащи!
В проем ворот безостановочно били брандспойты; наши были мокры до нитки, одежда парила, жгла горячей влагой и паром. Огонь прожег защищавшую их перегородку и вывалился к ним багровым зверем. Стало нестерпимо. Лешка почувствовал сопровождающий дружеский пинок Курули, крик услышал: «Давай беги!» — и они с Федей оказались бегущими. Их нащупали и прикрыли брандспойты. Они влетели прямо в раскрытые руки директора завода Севостьянова.
— Вот зас...цы! — Он притиснул их к своему кителю. По впалым щекам его лились слезы. — Так там еще один остался? Ох, беда! Ох, беда!.. Погибнет — я тебя своей рукой расстреляю, сволочь! — бросился он к начальнику пожарной охраны, который, вытаращив обезумевшие бессмысленные глаза, лез с брандспойтом в огонь.
Внутри склада уже жадно трещало, и фигура Курули возникла на фоне пламени. В руках его была связка сапог. Он выпрямился и посмотрел на толпу.
— Прыгай! — завопили сотни глоток.
Куруля кинул вниз сапоги и поднял руку.
— Слава флотским и нам, чертям пароходским! — донесся из рева пожара его надтреснутый резкий голос. И все увидели, как он бросился по горящему съезду вниз.
Почти в ту же секунду внутри склада с ревом промчалось пламя, высунулось из окон, ухватилось за крышу и побежало по ней. В складе все было забито огнем. Кровля просела и вдруг со страшным треском ввалилась; вверх мощно, освобождение выбросился огонь. Курулю с двух сторон поймали брандспойты. Вдоль стены механического цеха, накрывшись общим мокрым брезентом, к выброшенным бочкам и баллонам подбирались пожарные и рабочие.
Лешка прислушался к странному звуку. Панически кричали, поднявшись в небо, тысячи живущих при затоне ворон.
Курулю сняли с работы, а Федю с Лешкой с уроков — вызвали на допрос.
Не отвечая на робкие «Здрасте!», лысенький молча наблюдал, как они мнутся, не знают: стоять или сесть, а если сесть, то на какой стул. Директор завода, заложив руки за спину, стоял у окна, смотрел, как плотники закрывают пожарище — городят вдоль улицы высокий забор.
— Да садитесь же! — не выдержав, досадливо сказал Севостьянов и стал ходить вдоль стены своего кабинета, хмуро глядя перед собой.
— Вы бы тоже присели, Александр Александрович, — без выражения сказал лысенький.
Директор резко остановился.
— Это вы мне?!
