— Мастер! — кивнул на просевшую дверь мой провожатый. — За что ни возьмись — все у него или не открывается, или не закрывается. — Слава включил в мастерской электрический свет, и мы полюбовались обилием первоклассного самодельного инструмента в гнездах над огромным, заваленным разным хламом верстаком. Отливая роговой желтизной, поблескивали рубанки, фуганки, шерхебели, стамески, долота, угольники, висели всевозможные пилы, коловороты, дрели. На полках, опоясывающих другие стены, стояли всевозможные пузырьки и банки, канифоли и лаки, лежали сверла и полотна для резки стали, паяльники и бобины легкоплавких металлов. Один лишь набор плотницких топоров с томно изогнутыми подсолнечно лаковыми топорищами мог надолго удержать даже холодный и не ценящий взгляд. Мастерская была дико завалена стружками, чурбанами, обрезками досок. Повсюду к стенам были приткнуты кряжистые дубовые колоды — заготовки, кленовые и березовые плашки, колода мореного дуба, ореховые и ясеневые, нежные, уже обработанные дощечки... Ни у кого в затоне не было такого богатства. А главное, таких, как у Андрея Яновича, рук. И для него, конечно же, не представляло труда поправить дверь в мастерской, пристрогать в доме оконные створки, но для него перевешивать старую гниловатую дверь было как бы низко. «Выбросить надо, а не перевешивать. Барахло!.. Вот с огородом закончу, новую сделаю. В дубовой обвязке! — кричал он. — Хе-хе!» Но так, разумеется, и не делал. Не лежала у него к мелочам хозяйства душа. Год за годом он делал инструмент, чтобы с помощью уже этого инструмента сделать еще более изощренный инструмент. Ему было, очевидно, просто приятно осознавать, что он может все что угодно сделать. Но зачем делать, если можно, он чувствовал, и без этого обойтись?
— А? — сказал Славка с какой-то сладкой тоской. — Я бы вот здесь поработал, не отказался. Ты меня понял, Лешка?.. Вот так!
Выключив свет, мы протиснулись из мастерской, и Слава положил мне руки на плечи.
— Со свиданьицем! — Он всхлипнул как-то бездомно, по-собачьи. Потом расправился, спросил строго: — Подарки привез?
— Подарки?
— Да ты что это?! Друг! — Славка отстранился и посмотрел на меня с изумлением. — Ответственный работник! Явился к матери! Из Москвы! Да ты... — Славка даже задохнулся от возмущения, покачал головой:— Пошли за подарками!
Мы снова оказались за воротами.
— Да ты что, какие подарки?!
— А не знаю. Какие найдем.
Как-то очень быстро с нами оказался Крыса, оброненный нашей компанией еще по дороге из детства. Я уж, признаться, его похоронил. Но потом услышал, что он снова в затоне, работает экспедитором ОРСа.
Теперь это был уже, конечно, не Крыса, а Виталий Викторович Мальвин, серый, маленький, неприметный и чуткий, как тень. Вместо кисти левой руки у него был протез, который я сперва не заметил, лишь обратил внимание, что рука висит деревянно.
Мальвин молча пожал мне руку.
Через десять минут он сорвал пломбу с какого-то склада, отомкнул черный висячий замок. Склад был невелик. Скорее, это была выгороженная часть большого склада с одним забранным решеткой окном. В дальнем торце — широкие полки со стоящими на них пятилитровыми банками болгарских помидоров, венгерских огурчиков, чего-то такого черносмородинного и брусничного. А по стене — ящики, коробки, четыре громадных магазинных холодильника. Под окном — застланный клеенкой стол с накладными, над столом — отрывной календарь и вырезанная из журнала «Огонек» картина с изображением осеннего леса. Мальвин молча, один за другим, раскрыл холодильники, демонстрируя ветчину, сливочное масло, поленья твердокопченой колбасы, золотистых копченых рыб. Потом откинул брезент с ящиков, показал, что из гнезд торчат бутылки армянского коньяка, шампанского. Я догадался, что это склад дефицита.
— Во! Понял? — сказал Слава. — Все есть. Да не для всех. — Он сел за стол и вопросительно посмотрел на меня. Я вопросительно посмотрел на Мальвина. Тот показал глазами на ящики, полки и холодильники: дескать, пожалуйста, берите, берите. — «Последний нонешний дене-е-о-чек гуляю с вами я, друзья!» — тихонечко пропел Слава, потирая руки и горделиво-весело взглядывая то на Мальвина, то на меня. Мальвин цепко в него всмотрелся, как бы силясь проникнуть в самую его душу, опустил глаза, ничего не сказал.
Я вынул из ящика бутылку коньяка, поставил перед Славой на стол. Помедлил выудил из бумажника десятку и дал Мальвину. Тот молча положил десятку в коробку из-под печенья и вернул ее, где была, на полочку рядом с календарем.
— А сколько он стоит? — кивнув на коньяк, спросил я запоздало.
— Пятнадцать рублей, — бесцветно сказал Мальвин.
Я протянул ему еще пять рублей. И Мальвин всё с тем же выражением внимательности положил пятерку в коробку.
— Народ-то как на это дело смотрит? — Я показал глазами на холодильники.
— Так это для народа и есть. — Мальвин сделал чуть заметную паузу, словно обозначил улыбку. — Для тех, кто любит «Мираж».
