– По моим ощущениям, с ними все в порядке. Такие вещи иногда случаются. Дети сбрасывают GPS-метки, берут автомобиль и отправляются куда-нибудь на несколько дней. Это нехорошо, но в этом нет ничего особенного. Мне жаль, что Кейтлин попала под влияние каких-то засранцев, но юность – это сложная штука.
– Они когда-нибудь говорили о хадже?
– Прости?
– Хадж. Дженис так сказала.
– Она не должна была. Мы против этого слова. Хадж – это паломничество в Мекку. Но дети вкладывают в него другой смысл. Они имеют в виду поехать и увидеть камень Куана или место, где ожидается прибытие.
– Думаешь, у них это было на уме?
– Не знаю, что у них было на уме, но я сомневаюсь, что хадж. Нельзя доехать на «Даймлере» до Мадраса или Токио.
– Поэтому ты не волнуешься.
Он отстранился и посмотрел так, будто хотел в меня плюнуть.
– Как ты можешь такое говорить? Разумеется, я волнуюсь. Мир – опасное место. На мой взгляд, куда опаснее, чем когда бы то ни было раньше. Мне страшно, что с Кейтлин может что-то случиться. Вот почему я не хочу мешать полиции делать свою работу. И тебе советую то же самое.
– Спасибо, Уит, – сказал я.
– Не порть Дженис жизнь, ей и так несладко.
– Даже не знаю, как бы я мог это сделать.
– Поговори с полицией. Я об этом. Или я пообщаюсь с ними от твоего имени.
К нему вернулось прежнее самообладание. Я поднялся: даже ради Кейт я не хотел больше слушать никаких нотаций. Не от него – однозначно. Он восседал на своем стуле, как обиженный князек, и молча провожал меня взглядом.
Из машины я снова позвонил Дженис – хотел опередить Уитмена и поговорить с ней еще раз.
Тяжелые времена изменили город. Я проезжал мимо зарешеченных или заколоченных окон, лавочек уцененных товаров, выросших на месте респектабельных магазинов, мимо церквей непонятных конфессий. Мусорщики бастовали, и тротуар превратился в помойку.
Набрав Дженис, я признался, что разговаривал с Уитом.
– Тебе обязательно было это делать, да? Именно сейчас, когда я думала, что хуже уже не бывает.
В ее голосе появились нотки, которые мне не понравились.
– Дженис… ты боишься его?
– Конечно, нет, не боюсь физически. Но что, если он потеряет работу? Что тогда? Ты
– Сейчас меня волнует только Кейтлин.
– Не уверена, что это пойдет Кейт на пользу, – она вздохнула. – Полицейские говорили, что родители объединились в группу. Может, ты захочешь пообщаться с ними.
– Какие еще родители?
– Родители, чьи дети сбежали, обычно это дети, увлеченные идеями куанистов. Хадж-родители, если ты понимаешь, о чем я.
– Меньше всего мне нужна группа поддержки.
– Ты мог бы сравнить факты, узнать, что делают другие люди.
У меня были сомнения. Но она скинула адрес, и я скопировал его в свои контакты.
– А я пока, – сказала она, – извинюсь за тебя перед Уитом.
– А он извинился за то, что втянул Кейт во все это?
– Не твое дело, Скотт.
Примерно через месяц после Иерусалимского прибытия я сходил к врачу и довольно долго беседовал с ним о генетике и безумии.
Мне пришло в голову, что коррелятивная логика, о которой говорила Сью, может проявляться и на личном уровне. Она говорила о том, что, по сути, наши ожидания формируют будущее, и те из нас, кто подвергся экстремальной тау-турбулентности, влияют на него больше, чем остальные.
И если то, что происходит с миром, можно назвать безумием, то не сыграли ли в этом свою роль глубочайшие тайники моей психики? Не унаследовал ли я от матери неправильный генетический код, и не мое ли латентное безумие виновато в том, что случилось в гостиничном номере на горе Скопус, когда он наполнился выстрелами и битым стеклом?
Врач, с которым я общался, взял образец крови и согласился поискать все генетические маркеры предрасположенности к запоздалой шизофрении.
Но он предупредил, что это будет не так-то легко. Шизофрения – это не наследственное заболевание в узком смысле, хотя предрасположенность к ней обусловлена генетически. Вот почему для нее не делают генного редактирования. Существует целый комплекс внешних пусковых механизмов. Самое большее, что он сможет сказать: унаследовал ли я
