Хрупкое равновесие полностью

— Знаю. И все-таки закрой. — Манек закрыл дверь, и тогда отец потребовал все вернуть на свое место. Голос отца звучал сухо.

Манек предпочел бы, чтоб отец его отругал, дал пощечину или наказал каким-то другим образом. Но этот презрительный взгляд, молчание — вот, что было ужасно. Радость на лице мальчика сменилась недоумением и болью, глаза наполнились слезами.

Мать поспешила вмешаться:

— Но Фарух, разве Манек не изменил все к лучшему?

— Дело не в этом. Уехав на два дня, мы дали ему определенные инструкции. И что, разве он оправдал наше доверие? Ему следовало соблюдать дисциплину и точно следовать указаниям, а не наводить здесь красоту.

Манек поставил все на место и больше до конца каникул не заходил в магазин.

— Папа во мне не нуждается, — с горечью сказал он матери. — Я здесь лишний. Простой слуга — вот кто ему нужен.

Лежа вечером в постели, миссис Кохлах сказала мужу, что Манек очень переживает.

— Я знаю, — ответил муж, отворачиваясь от нее. — Но прежде чем бегать, надо научиться ходить. Мальчику не полезно раньше времени думать, что он все знает лучше других.

Но миссис Кохлах настаивала на своем и к концу каникул добилась успеха… Мир был восстановлен, когда мистер Кохлах решил переоборудовать один из контейнеров, и позвал Манека в магазин, чтобы спросить его совета.

Последние дни перед школой они вдвоем работали в подвале, где производилась «Кейкей». Манек спускал вниз чистые бутылки, а наверх поднимал ящики с готовым товаром.

За день до отъезда сына, вечером, мистер Кохлах сказал, выключая работающий аппарат:

— Завтра ты уедешь. Я буду скучать. — Пульсация мотора закончилась, и слова отца беспомощно повисли в сыром воздухе подвала. Отец обнял Манека за плечи, и они вдвоем поднялись вверх по лестнице.

До учебы в частной школе Манек покидал родные горы только один раз. Тогда ему было шесть, и он вместе с матерью поехал в город навестить ее родных. В дороге они провели два дня. Манека потрясли высоченные дома и великолепные кинотеатры, мощный поток автомобилей, автобусов и грузовиков, а еще то, что и после наступлении сумерек улицы оставались залиты светом. Но прошло всего несколько дней, и он отчаянно заскучал по отцу, с трудом дожидаясь отъезда.

— Никогда больше не оставлю горы, — заявил Манек. — Ни за что!

Миссис Кохлах что-то шепнула на ухо мужу, встречавшему их на вокзале. Тот улыбнулся, обнял Манека и сказал, что тоже не любит отсюда уезжать.

Но настал день, когда сами горы начали от них отдаляться. Понаехали инженеры в пробковых шлемах с таинственно-зловещими инструментами, они чертили на бумагах разные схемы. Инженеры обещали, что проложат здесь современные дороги, по которым будут проноситься новейшие машины. Эти широкие и надежные дороги заменят прежние горные маршруты — слишком узкие для обзора грядущего национального преобразования и визитов представителей Всемирного банка^[79].

Однажды утром возле места, где велись работы, появился министр, увешанный гирляндами, и заиграл оркестр. Марширующий Оркестр Бхагатбхай Нанкхатай состоял из трех духовых инструментов, двух малых барабанов и одного большого. На музыкантах была белая униформа, на спинах — золотая эмблема МОБН, на большом барабане та же эмблема, только красного цвета. Обычно этот оркестр играл на свадьбах, в его репертуар входила хвалебная песня матери невесты, жалобная — будущей свекрови, триумфальная — жениха, ода в честь свахи и гимн, прославляющий плодородие. Сейчас оркестр искусно приспособил репертуар к новому событию. Барабаны отбивали марш прогресса, а тромбон сменил плавное матримониальное глиссандо на бурное стаккато.

Слушатели, собранные из безработных крестьян, аплодировали в нужных местах, отрабатывая деньги. С импровизированной платформы произносились речи. Министр символически метнул позолоченную кирку, но в цель не попал. Тогда он послал в толпу лучезарную улыбку и метнул кирку снова.

После отъезда сановников за дело взялись рабочие. Сначала процесс шел медленно и так вяло, что у мистера Кохлаха и остальных местных жителей затеплилась слабая надежда, что эта работа никогда не закончится, и их тихое убежище останется невредимым. Тогда же он и бригадир Гревал созвали жителей на митинг, на котором осудили порочную политику развития района, близорукость и алчность, с какой в жертву демона прогресса приносилась природная красота этих мест. Все подписали петицию, заверили свой протест у властей и ждали ответной реакции.

Однако дорога понемногу росла, поглощая все на своем пути. Красивейшим горным склонам нанесли глубокие раны, изуродовали шрамами. Траншеи, поднимающиеся к вершинам, казались грязными реками, рвущимися вверх наперекор закону тяготения. Природа словно сошла с ума. С раннего утра слышались отдаленные взрывы и рев экскаваторов, безжалостно расправлявшихся с нежной дымкой рассвета.