Например, он мог провернуть простую и красивую комбинацию. Что-то из его задумок могло удаться, что-то нет… но одна штука получилась бы точно. Если бы по какому-нибудь из избирательных участков, допустим, города Москвы баллотировался товарищ Сталин — его бы избрали наверняка. А если бы на заседании Совета Союза, где избирался председатель Верховного Совета, кто-нибудь предложил кандидатуру товарища Сталина и товарищ Сталин не стал бы отказываться, он бы к концу заседания, под бурные аплодисменты, стал абсолютно законно избранным главой государства. То есть получил бы власть, никоим образом не зависимую от партии — ни напрямую, ни опосредованно, через партсекретарей в Верховном Совете (ибо при тайном голосовании на местах их число значительно бы, мягко говоря, поуменьшилось). Вот теперь понятно, почему, на словах осуждая культ собственной личности, Сталин на деле ничего не сделал для того, чтобы его прекратить. Полезная, оказывается, в хозяйстве вещь…
Как Сталин распорядится полученной властью — это уже второй вопрос. Однако опыт у него был: в 1922 году он получил маленький, совершенно чиновничий пост генерального секретаря РКП(б), и уже через какой-то год, по выражению Ленина, «сосредоточил в своих руках необъятную власть».
Но ведь комбинация могла развиваться и дальше. Если бы к этому посту присовокупить еще и пост председателя Совнаркома, то это, в сочетании с культом личности, стало бы тем самым режимом личной власти, который и требовалось получить. (Впрочем, это было не обязательно. На пост предсовнаркома вполне подойдет и Молотов, «второе "я"» Сталина, — поскольку коллегиальность в принятии решений при таком раскладе будет аннулирована, а подчиняться Вячеслав Михайлович всегда умел.)
Доказательств того, что вождь хотел так поступить, конечно же, нет, но дело в том, что позднее он именно так и сделал, в 1941 году став сначала председателем Совнаркома, а потом председателем ГКО и Верховным Главнокомандующим и, таким образом, сосредоточив всю власть в своих руках.
В случае если бы «партийные бароны» вздумали сопротивляться, он, имея законную власть, мог бы еще в 1937 году реализовать то, что не сумел выполнить пятнадцать лет спустя — оставить пост секретаря ЦК. Захотел бы — и из Политбюро бы вышел. Вместе с государственной верхушкой, занимавшей важнейшие министерские посты. После чего изъял бы своих людей из партийных структур и пересадил в совнаркомовские. И что бы после этого осталось от власти ВКП(б)?
Впрочем, это лишь в случае активного и организованного сопротивления партийного аппарата. Потому что глупо бросать отлаженный запасной механизм власти. Мало ли что? А с отдельными «баронами» справиться, — как тогда казалось, — будет нетрудно: достаточно провести точно такие же выборы в партии. Которые, кстати, и должны были пройти весной 1937 года: с альтернативными кандидатурами, их открытым обсуждением и тайным голосованием.
Красивый и
А вот теперь, зная все это, давайте зададим себе простой и циничный вопрос. Кому была выгодна кампания борьбы с «врагами народа», развернувшаяся в 1937 году и в точности совпавшая по времени со сталинскими преобразованиями? Сталину? Или, может, кому-то еще? Кому-то, кого с безбашенностью отчаяния прикрывал Хрущев своим в высшей мере странным докладом — сорвав предохранители и не пожалев ни партию, ни страну…
Кто бы это был? А?
Если все идет слишком хорошо — значит, идешь в засаду… В этом правиле есть еще и следствие: если ваша атака проходит очень хорошо, вы уже в засаде.
Когда «партийные бароны» поняли опасность? По ходу обсуждения проекта Конституции они, например, совершенно не проявляли активности — стало быть, ничего не имели против? Трудно поверить, чтобы такое количество «пламенных революционеров» ухитрились терпеливо выжидать момента для удара, сдерживая естественное негодование. Скорее всего, им все эти избирательные дела были попросту неинтересны. Едва ли они рассматривали выборы, пусть даже и альтернативные, как покушение на свою власть. Кто — они, и что такое рядом с ними какие-то там Советы?