Вода текла ручьями. Земля была слишком сухой, чтобы ничего не потерять из этого неожиданного наводнения. Ален шлепал по грязи и скользил, безразличный к раскатам грома, которые раздавались в скалистых ущельях. Гроза разыгрывалась не на шутку, в то время как сильный ветер стал дуть порывами. На склоне холма Ален перевел дыхание, встряхнулся. Дощатый барак с неустойчивой черепичной крышей должен был находиться меньше, чем в ста метрах, если он не уклонился от тропинки, но было так темно, что Ален ничего не видел. Он наткнулся на него почти случайно и должен был побороться с полугнилой дверью.
– Жуткая погода, нет? – сказал Ален, снимая рубашку.
– Что ты здесь делаешь?
– Пришел с тобой поговорить.
Но противореча своим словам, он замолчал и стал выжимать рубашку, прежде чем посмотреть вокруг. Потом он вытащил из кармана джинсов сигареты, брезгливо посмотрел на месиво табака и бумаги, наконец, сел в другом конце хижины.
– Очень хорошо, – вздохнул Виржиль, – что ты поднялся сюда… Ну, Сирил?
– Ему очень плохо! Инфекция. Его, несомненно, надо будет оперировать еще раз. В любом случае глаз пропал. Ты можешь быть доволен, я думаю, он на самом деле натерпелся. И он еще не через все прошел, далеко не через все.
После долгого молчания Виржиль пробормотал с отвращением:
– Я не доволен.
– Я знаю. Зато я не знаю и хочу, чтобы ты мне сказал, сделал ли ты это специально? Обдуманно?
– Я хотел сделать ему больно.
– Получилось.
– Нет, нет! Я… Эта ветка, я ее не видел! Я хотел его оглушить, сломать ему что-нибудь, поставить его на колени. Когда бьешь, не думаешь, это происходит очень быстро, я мог его задушить.
– Это было такой дикостью, Виржиль… Он бы никогда так не сделал.
Опустив голову, Виржиль даже не стал возражать.
– Кстати, есть вещи, которые ты должен узнать, я займусь этим.
Удар грома прервал его, за ним последовало несколько молний, потом дверь открылась от порыва ветра.
– Закрой дверь и подопри, – попросил Ален.
Он увидел, как молодой человек послушно встал, и он воспользовался этим моментом, чтобы добавить:
– Есть предшественники в семье, вам надо было об этом раньше рассказать.
Пока Виржиль подпирал дверь как можно лучше, он продолжил:
– Вы не первые рвете друг друга с Сирилом. Ваши уважаемые деды имели причины для этого, но не вы. Нет, вы – это дурачества молодых петухов… ссора бездельников. Ты хочешь, чтоб я тебе рассказал?
– С тех пор, как я тебя об этом попросил! Папа никогда не…
– Оставь своего отца в покое, ладно? Ну, так вот, представь себе, что мой отец, Эдуард, был настоящим мерзавцем. Он не был счастлив в браке, я предполагаю, к тому же стоит лишь посмотреть на мою мать, чтобы понять, и тогда он стал коситься на другую женщину, единственную, которую он не мог иметь.
– Это значит?
– На твою бабушку, Юдифь.
– И что?
– Шла война, твой отец был заключенным, Юдифь была уязвлена. Она была красива, очень красива. Мне было одиннадцать лет, но я ее помню, невозможно было не поддаться ее обаянию. Короче, в конце концов, он поймал ее в уголке Валлонга, в тот вечер он сильно выпил и изнасиловал ее. Потом объятый паникой, он донес на нее анонимно в гестапо.
Голос Алена немного дрогнул, он перевел дыхание, прежде чем продолжить более сдержанно:
– Когда она ушла из Валлонга со своей дочуркой, ее арестовали. Остальное ты знаешь, депортация в лагерь, смерть Юдифи и Бет в Равенсбрюке, короче, официальная версия, которая зловеща, но в которой можно признаться. Только Юдифь оставила что-то вроде дневника, и когда твой дедушка Шарль вернулся из Германии, он все понял. Тогда однажды ночью он отправил пулю из револьвера в голову моего отца.
Виржиль, застыв на месте, стоял около двери и пробовал различить черты лица Алена, который в сумраке продолжал свой рассказ.
– Отчет о семейных операциях: три смерти. И Шарль этого никогда не принял, это понятно. Я ненавидел твоего деда изо всех сил, но ужасно… сложно считать его неправым. Мне казалось, что он отвратителен со мной, я не мог понять, откуда у него была вся эта ненависть… Он рассказал нам правду на смертном одре. Потом мы прочитали дневник Юдифи. А потом постарались его забыть, потому что была Клара, и мы не хотели, чтобы она знала, что сделали два ее сына. Потом молчание стало привычкой. Жаль… Ты должен был знать во всей этой неразберихе, к чему приводят ревность, жестокость… Ты вел себя, как животное, можно подумать, что это наследственное, но ты, тебе нет никакого прощения!
Ален спокойно поднялся. Он был такой же высокий, как и Виржиль, такой же стройный. Загорелый, как настоящий цыган. Снаружи было что-то еще более угрожающее, казалось, гроза удваивалось в силе.
– Ты жалеешь или тебе наплевать?
Виржиль беспокойно отошел в глубь хижины, пробормотав:
– Какая сейчас разница? В любом случае я думаю, ты больше не хочешь меня видеть в своих краях?
– Я задал тебе вопрос.
– К тому же ты быстро от меня избавишься, это естественно.
Так как Ален продолжал приближаться, Виржиль отступил и уперся спиной в стену.
– Ты, наверно, хочешь меня побить, – сказал он на одном дыхании, – все хотят это сделать сейчас!
