Эни очнулся на полу, укрытый мантией.
«Вернутся ли когда-нибудь мои силы?» – вздохнул он.
Като еще не пришел. И ничего не оставалось, как снова погрузиться в сон, представляя вкус медового манго на губах и сладкое пение райских птиц.
Силы вернулись на третий день, и то не полностью. Эни первым делом бросился к священным источникам. Прохладная вода очистила тело и вернула ясность мыслям.
«Давно же я не пел молитвы», – вспомнил Эни, как вдруг над ним нависли грозные фигуры. Стражи. Недоумевающий юноша успел разглядеть свое отражение в начищенных доспехах.
– Прошу меня простить, господа, что так долго купаюсь, – извинился Эни. Он собирался вылезать из воды, но стражи преградили ему путь.
– Предатель, – хором выдали они.
Эни попятился:
– Простите, но я никого не предавал.
Однако слова юноши не убедили защитников небесного порядка.
– Ты скрывал грязного беглеца из Ада, – раздалось из-под серебряного шлема.
«Как они догадались?»
– Но я… – стал возражать Эни. Стражи вошли в воду. – Я никого не скрывал! Вы обознались!
– Ты пахнешь мерзостью, предатель!
– Потому что я вернулся из Ада, как и все! Конечно же, я пахну сейчас не сандалом!
Но стражи не слушали его оправданий. Страх парализовал Эни, и те схватили его.
– Отпустите меня! Отпустите! Вы не имеете права! – вопил Эни. Язык чесался пригрозить им сначала статусом Като. Но Эни передумал прикрываться могучим именем опекуна. Ведь Като не должен ни о чем знать.
– Подождите, дайте мне одеться! – пытался их остановить Эни. Но его мольба снова не достигла ушей говорящих серебряных столбов.
– Пусть все видят, что ты меченый!
– Дайте хотя бы прикрыться!
Первый страж шумно выдохнул и остановился. Другой не отпускал Эни, до боли сжимая ему руку. И вскоре юноша добился подобия набедренной повязки. Страж порвал его лежащую у источника рубашку и прикрыл ноги. И теперь не стыдно шагнуть вперед.
– И я не меченый! Меня укусили!
– Будешь объяснять это господину!
– Что? Какому господину?
Крепкие пальцы впивались в кожу. Ослабленное полуобнаженное тело волочилось по облачной дороге, распугивая крылатых прохожих. Нагота считалась непозволительной. Разрешалось оголяться только в водах купален. И Эни тонул в осуждающих взглядах зевак, в которых так и читалось: «Грязный грешник!»
Кто-то не стеснялся высказываться и охать:
– Такой юный, а уже поддался Тьме! Какой позор!
– Я ничего не сделал! И Тьме я не поддавался! – кричал Эни, но снова в пустоту.
Стражи затащили Эни в незнакомое каменное здание, не свойственное Небесному царству. Оно возвышалось мраморной стелой, совершенно не похожее на величественный дворец Его Святейшества Азарьи. Поговаривали, что строительству царской обители способствовали одаренные боги-архитекторы. Но теперь взор закрывали могучие стены, от которых вдвойне хотелось спрятаться под покровом облаков. Эни съежился. Неужто его ведут в небесную тюрьму?
Стражи привели Эни к каменной лестнице, заломив руки за спиной. Металлические кольца, соединенные цепями, со звоном сомкнулись на запястьях и крыльях.
– Поднимешься до конца, и Его Святейшество помилует тебя, грешник, – обнадежил голос стража.
– Это сколько мне пройти? – спросил Эни.
– Семьдесят семь этажей, – пробурчал страж.
– Это немыслимо! – завопил Эни, безуспешно пытаясь вырваться из оков.
– Либо идешь к нашему господину, либо гниешь во Тьме! – добавил другой небожитель в доспехах.
К горлу подкатил горький ком. Эни сглотнул, собираясь сделать шаг, как невольно поцеловался с холодными ступенями.
– Жалкий грешник! – раздалось за спиной. Иного выбора, как доказать обратное, у Эни не оставалось.
Он собрался с силами и поплелся наверх. От родного белого слезились глаза, но Эни продолжал идти. Еще шаг. И еще один. Пот ручьем стекал со лба. Усталость не вовремя заявила о себе головокружением и онемевшими ногами. Эни в очередной раз поцеловался с камнем и разрыдался. Слезы хлынули из глаз, как и невысказанные слова из уст:
– Да что я сделал такого! Почему я должен страдать?! Я не поддался Тьме и никогда не стану! Я не грешник! Я потерял дорогого брата и все свои силы. Но я все еще Эни! И я все еще служу Небесам! Служу Свету!
Голос дрожал, как и сердце. Вспомнились согревающие слова друга:
«Эни, ты – мой серебристый полумесяц…»
– Окто!
Эни захлебывался в соленой луже. Силы покинули его, а ступеньки теперь казались нескончаемыми. Хотелось слиться с мертвым камнем уже навеки.
«Я не поднимусь, я не смогу», – смирился Эни, как прозвучал нежной мелодией знакомый голос:
«Окто!» – обрадовался Эни.
«Красиво, правда?» – певучесть сменилась яркой ноткой хвастовства, не присущей робкому Октавиану.
