— Что-то твоя рожь плохо уродилась. Колос слишком тощий. Такие бедные урожаи нынче уже не выращивают. На наших колхозных полях в ржаных колосьях бывает по шестидесяти — семидесяти зёрен. А в твоём хрустальном только десять. Стыдно такой на выставку посылать!
На другой день Борис постарался сделать колос побогаче. И опять на эту работу ушёл полный день. Слишком медленно. В снопе 250 колосков, по одному в день — значит 250 дней.
— Не успеем к выставке, — сказал Борис.
Дядька Михайла тоже включился в эту работу и стал по два-три колоска в день мастерить. Дело пошло быстрее.
Стеклодувы трудились над фонтаном почти год. Не считая ржаного снопа, они сделали 77 хрустальных деталей. Теперь предстояло всё это собрать вместе.
И тут они встретились с новой сложностью — как соединить все хрустальные детали, чтобы они ровно сели на металлический каркас и фонтан не рассыпался. Склеить? Но в то время не придумали ещё такого клея, который бы оставался незаметным на прозрачном хрустале и прочно скреплял его. Да и в склеенном виде фонтан уже не тронешь с места. А ему ведь предстоял ещё далёкий путь за океан, на выставку в Нью-Йорк.
Вспомнил тут Борис старую семейную ярёминскую науку делать аптечные пузырьки со стеклянными «притёртыми» пробками. Стекло очень твёрдое. И если пробка точно по размеру пригнана к горлышку, то сколько её ни крути, она не сотрётся и.всегда будет закрывать флакон намертво — будто бы приросла.
Так решили «притереть» и детали фонтана.
Но одно дело пригнать маленькую пробку к маленькому пузырьку, а совсем другое — «притереть» тяжёлые хрустальные куски друг к другу.
Ещё целый месяц провозились стеклодувы, пока присоединили детали фонтана. Получилось очень прочно. Один кусок хрусталя зацепляется за другой, второй за третий — и вырастает гигантский фонтан.
Наконец всё было закончено. К фонтану подключили воду и свет. Засверкал он яркими огнями, засветился радугами, заискрился блёстками, зажурчал прозрачными струями. Ну просто сказка!
С чем бы его сравнить?
Когда весной идёт по реке ледоход, бывает, возникнет где-нибудь посредине затор. Острые синие льдины наползут сверху друг на друга, нагромоздятся ворохом. И над водой высоко поднимается эдакая прозрачная пирамида.
А весеннее солнце растопит и перекроит всю эту пирамиду: где сгладит торчащие углы, где выточит сверкающие грани.
Так и фонтан.
Лежали хрустальные куски мёртвыми льдинами. А сложили их вместе — и всё преобразилось. Стал фонтан прочно на широком основании, как на круглой льдине, плывущей до реке. Каждая грань его синим холодным огнём горит.
Взобралась сверху другая льдина — поменьше. Торчком поднялась вверх, красуется точёными узорами. Держит она гладкое блюдо, совсем не похожее на всё остальное — острое и искрящееся. Будто бы блюдо это не изо льда, а из воздуха спрессовано. Над ним — сноп колосьев в дожде умывается. Весело падают жемчужные струи и разбиваются на дне чаши. Кажется, протяни руки, подставь ладони — и наберёшь полные пригоршни водяного жемчуга.
Лёгкой дымкой поднялось серебристое сияние над хрустальным фонтаном.
— Хорошо! — воскликнул художник. — Лучше и не может быть! Фонтан в разобранном виде отвезли на выставку в Нью-Йорк. А там снова собрали.
Посетители были в восторге. Они толпами приходили посмотреть на «русское диво», сработанное простыми мастерами. Все американские газеты о нём писали как о необыкновенном чуде.
Узнали о победе земляков и в далёком русском селе. Очень обрадовались, конечно, стеклодувы за своих товарищей. Обрадовались, но... не удивились.
— Иначе и не могло быть, — рассуждали сельчане. — Уж если наши за что возьмутся, обязательно сделают на славу. Михаилу-то не зря Виртузовым зовут. А Ярёмин, хоть и ученик, но уже дядьке на пятки наступает...
Перетрудился дядька Михайла над фонтаном. Последнее время ему что-то нездоровилось. То и дело начинал душить кашель. Выдует две-три вещи и откашливается. Большие вазы стали у него выходить плохо: воздуху не хватало до конца раздуть каплю.
Врачи прослушали его, просветили рентгеном и отправили на море, в санаторий подлечиться.
Вернулся дядька Михайла загорелый, бодрый, пополневший.
— Ну, теперь, — говорит, — всё мне нипочём.
И действительно, первое время работал, как вол. Видно, истосковался по любимому делу.
Но сил хватило ненадолго. Через месяц дядька стал снова кашлять. Новые порошки, которые прописал врач, не помогли.
И не удивительно. Большую часть жизни проторчал дядька в прокопчённой гуте — наглотался пыли и копоти, нажарился у печи, набегался по сквознякам. Это вот только теперь добротные да светлые цеха построили и на деревянный круг вентиляцию провели. Раньше ничего этого у стеклодувов не было. Хворобу свою дядька тогда и нажил. До поры до времени Она его не тревожила. А вот сейчас вся вышла наружу.
Дядька злился. Но вместо того, чтобы поберечься, он, наоборот, хватался за самые трудные заказы. Когда же они не получались, он сердился ещё больше.
Надо было что-то предпринимать.
