— На твой вкус и чтоб заменить завтрак. А то, — он ухмыляется, — я сейчас людей жрать начну. — И вытаскивает телефон, чтобы расплатиться.
Все время, пока Лена готовит, вторая бариста разглядывает Вика со смесью ужаса и любопытства. Но — увы! — совершенно его не видит.
Холодный ветер кусает голые руки так, что кофе приходится пить огромными глотками, пока совсем не остыл. Выкинув стаканчик, Вик натягивает перчатки и возвращается к гложущим мыслям. Итак, Лена не считает его чудовищем. А достаточно ли они знакомы, чтобы можно было верить ее словам? Вот Марина…
Когда Марина оттолкнула, Вик сбежал с пар в такую же ветреную зиму. До темноты бродил везде, куда несли ноги, заглушал мысли грохочущей музыкой и наблюдал, как краснеют пальцы, не чувствуя холода.
Потом были прогулы, расцарапанные когтями предплечья, вой в подушку: «Не хочу быть чудовищем!» — и тихое признание: «Пап, я вот-вот шагну в окно». Спасибо родителям, что не отмахнулись, а выслушали, помогли найти хорошего психиатра и даже предложили уйти в академ, если учиться будет совсем невыносимо.
К счастью, таблетки и месяц в стационаре спасли как минимум человеческую половину. А со спасением хтонической приходится разбираться до сих пор — и, если бы не накатывающее порой желание забить эту свою часть ногами, все было бы не так уж плохо.
Вик мысленно клацает зубами: прекращай расклеиваться! Разве Лена не права? Поведение — вопрос спорный, его отложим, но ведь пожирание помогло! Сам видел, насколько меньше в ней стало страха и каким ярким внутренним цветком проросла уверенность!
Цветком… Пару недель назад встретил в городе сектантов — и позволил хтонической стороне повеселиться на славу, то дергая их за волосы, то стягивая шапки. Был бы человеком — смог бы устроить эту маленькую месть? Вот тебе очевидные плюсы чудовищности! А ты, дурак, переживаешь!
Но до Лютого и Лии все равно стоит дойти: мало ли какого они мнения о чудовищах?
Чем ближе к агентству, тем медленнее шаг и холоднее руки — вовсе не из-за пронзительного ветра. Довести сектантов до белого каления — прекрасное развлечение, но не доводит ли Вик заодно и тех, кого считает друзьями? В чем разница и есть ли она вообще?
Что ж, посмотрим, что скажут Лютый и Лия. Но, по крайней мере, он может считать себя хорошим работником: уж людей-то жрет профессионально. Даже если отвратительно дружит.
Вик открывает дверь агентства, цепляет пальто на крючок и проходит в комнату отдыха — ни на мгновение не задумываясь и не позволяя себе отступить. Погруженный в книгу Лютый, видимо, замечает его краем глаза и подпрыгивает на подоконнике:
— А ты чего здесь? Выходной же.
— Пришел нас развлекать, — улыбается Лия, лежащая с телефоном в кресле-мешке. — Песенку споет, предложит в города сыграть…
Что и требовалось доказать: он — невыносимое чудовище, которое только раздражает, пугает и действует на нервы, иного от него не ждут.
Можно ничего и не спрашивать, но Вик, поморщившись, вздыхает:
— Скажи, как ты меня до сих пор не послала?
— Ой, не знаю, как-то не находилось ни времени, ни веского повода… — пожимает плечами Лия. И вдруг, нахмурившись, приподнимается в кресле. — Погоди, ты не шутишь?
— Он не шутит. — Лютый откладывает книгу и спрыгивает с подоконника. — Что случилось?
Беспомощно оглядевшись: когда ты не на смене, офис ощущается абсолютно чужим, — Вик садится, оседлав стул, и разводит руками.
— Я чудовище. Невыносимое и раздражающее, всем действую на нервы, умею только жрать людей, но не дружить. Вот пришел спросить: почему вы меня не послали?
Лютый растерянно медлит, будто желая и не решаясь поддержать. А Лия поджимает губы:
— Кто тебе сказал, что ты чудовище?
— Зеркало, — бурчит Вик.
Лия слышала историю про Марину, и ей все прекрасно известно, к чему лишние вопросы? Или не верит, что рана, нанесенная семь лет назад, может до сих пор болеть?
— Окей, подожди. Ты хтонь, и люди могут считать тебя чудовищем. Но мы-то почему должны послать? Мы же не люди.
— Потому что я чудовище не только внешне. — Вик на мгновение позорно прячет лицо в ладонях. — Ты же не будешь отрицать, что я вас раздражаю всеми этими песенками, оскаленными зубами и требованием внимания?
— Я буду, — влезает Лютый, крепко сжимая плечо. Волосы у него топорщатся, будто шерсть на загривке, а в голосе слышится рычание. — Ты вроде уважаешь чужие желания. Как думаешь, если бы мы не желали с тобой общаться, мы бы разве общались?
Вспышка его ярости обдает жаром — но не обжигает, скорее плавит ненужные сомнения. Вик закусывает губу: крыть нечем. Они сделали выбор — так, может, надо его принять?
Лия гладит по голове, убирая с лица растрепавшиеся прядки.
— Как чудовище чудовищу тебе говорю: ты не чудовище.
— Цитаты великих хтоней, — смеется Вик. И жмурится, когда от затылка вниз по спине сбегают мурашки, разбуженные ее прикосновениями.
— Ну правда, — поддакивает Лютый. — То, что ты хтонь, не делает тебя чудовищным в самом плохом смысле этого слова. — Помолчав, он прибавляет тише: — И мне нравится, когда ты поешь или еще как-то выпендриваешься. Ты сразу такой… живой.
