— Приезжает это инспектор к Захару на квартиру,— повествует Варава,— дело было вечером, поздно. В комнате учеников нет. Где? Спят на сарае. Инспектор — туда. Выходят рабы божии, а в сарае-то накурено, хоть топор весь. Ну-ка ты, Захар, говорит инспектор, дохни, говорит, на меня. Захар дохнул, инспектор только головой покачал. Принесите мне, говорит инспектор, розог, я хочу, говорит, расправиться с вами по-семейному. Принесли виды. Ложись, говорит инспектор, Захару. Разлегся на полу Захар в собственной квартире, и отодрал его инспектор. Нисколько не больно, говорит Захар, только стыдно было, потому хозяйская стряпка в щелку смотрела.
— А вчера инспектор перехватил записку у Дышло. Этот Дышло с какой-то горничной связался и написал ей записку. Милая моя, пишет Дышло, чтобы наша любовь не рассохлась, как старая кадочка... Инспектор и перехватил ее, да и прочитал всем. А сам спрашивает Дышло: как старая кадочка, говоришь, а? Я, говорит, задам тебе великолепнейшую порку, вот тогда забудешь про любовь.
— А знаете, братцы, что этот Дышло делает?
— А что?
— У них в огороде растет береза. Дышло залезет на эту березу да оттуда прямо на брюхо и падает.
— Не может быть!
— Я сам видел.
— Да как он себе печенку не отшибет?
— А черт его знает. Отчаянная башка!
— А что, братне, еще по одной грянем?
— Грянем, братцы!
Новый полштоф является на столе при помощи рыжего. Он стоит и смотрит на старших.
— Иди-ка, сюда,— подзывает его Варава. Рыжий подходит. Варава ставит его перед собой, наводит средний палец руки и спускает в лоб. От первого щелчка рыжий сильно покачнулся, со второго он полетел, как сноп, на пол. Варава славился в училище тем, что с двух щелчков одним пальцем десятилетний мальчик падал на пол.
— Что, хорошо? — спрашивает добродушно рыжего.
— Больно,— отвечает тот, потирая лоб, на котором образовались две красные вздувшиеся полосы.
Густой дым стоит в комнате. Второй полштоф начинает разбирать всех. Вон Петрович сидит в углу на своем ящике, глаза у него слипаются, он потирает руками. На губах иногда появляется что-то похожее на улыбку.
— Давайте, братцы, напоим Змея?—заявляет он, глядя в землю.
— Давайте.
Змея достали, подали ему рюмку. Змей выпил и поморщился.
— Что, хорошо?
Змей улыбнулся.
— Другую ему.
Другую выпил Змей.
— А теперь?
— Теперь хорошо.
Какое-то дикое беспричинное веселье начинает овладевать всеми. Начинается пение, крики, дикие возгласы. Шиликун заунывным голосом читает над покойником...
Эх, барыня, не могу, сударыня, не могу Наступил комар на ногу...—
напевает Ганька Гарин, покачивая в такт белобрысой головой.
— Грянь, белокаменная, грянь...— поощряет Патрон.
Благовещенский ходит по комнате, размахивает руками, сосредоточенно выговаривает вполголоса:
— Веселится небо...— претерпех до конца и смятохся.
— Ты что тут бормочешь?—пристает к нему кто-то.
— Уйди, убью!— кричит Благовещенский, вытаращив глаза.
— А я вот выставлю тебе зубы-то, так и узнаешь, каково заживо человека убивать...
— Уйди!..
Опьяневший Варава обнимает Патрона и густым басом гудит ему прямо в ухо:
Выпьем, что лп, Коля, с холоду да с горя Говорят, что пьяным по колено море...
Патрон приложил одну руку к щеке и помогает Вараве:
— П-по колено м-море...—выговаривает он пьяным языком.
— Варава! Спой Владыку!
— Не его, а бар-раву!..— кричит Патрон.
И сам-то наш Владыка Подчас не вяжет лыка.
Напьюсь же я-то горемыка —
Положительно!
— Пол-л-ложительно! молодец Варрава!!.
Я-то в пономарском чине.
Весь свой век хожу в овчине.
По этой причине мне и
Позволительно! —
Гудит Варава молодым басом.
Лупетка наливает рюмку н подносит Патрону.
— Изопьем, друже!
— Лупетка многострадальная, не искушай...
— Друг я тебе аль нет?
Патрон берет рюмку.
— Будь здоров на сто годов; покажется-так двести проживай, а не покажется, хоть сейчас же помирай.
— Вали другую.
— Будет.
— Да лешак твоей матери, чего ты шеперишься-то! Пей.
— Айв самом деле: кого ся убою...
Ах, жестокая фортуна, коль мя тяжко обманула.
Покой мой весь пропал!
Не хотел я жить на воле, буду жить я поневоле.
Утехи потерял!
Пушки, бомбы, барабаны, завели мя в дальны страны
— Попал, братцы, один солдат в рай,— рассказывает Лупетка,— водка есть? Нету. Дак что, говорит, у вас и за рай. Пошел в ад. Водка есть? Есть. Вот рай-то где, говорит солдат. Тут и остался жить, я недавно от него поклон получил.
Дым ест глаза, свеча едва мигает.
Не родись-ка на свет вина.
Тошен был бы мне свет...
Поет Варава, свесив голову на руку.
— Не его, а Вар-р-ра-вву...— кричит Петрович из угла.
— У таракана жиру много...— вопит Патрон.
— При царе Горохе, когда свечи не было,— вопит кто-то.
И сквозь все это, сквозь весь этот шум и гвалт, продирается густой бас Варавы:
Молитву пролию ко господу
И тому возвещу печали яко там душа мои исполнится
Поет он, облокотившись на стол и подперши голову руками. Благовещенский, Гарин и Петрович составляют хор и напевают:
Приятна, весела,
Разумна и мила.
Как роза расцвела.
Как лилия бела.
Как крылышки бы ей.
Так стала бы порхать Кто?
Сашенька, душенька.
Варава надевает ризу, берет в руки кадило и встает в передний угол.
