Результат превзошел ожидания. Получился стиль совершенно новый для советской мультипликации — живописный, фактурный, одновременно современный и архаичный. Стиль, который идеально подходил для истории о древних духах и вечной красоте русского леса.
За окном дождь усиливался, а на столе лежали эскизы будущего шедевра. Эксперименты закончились — теперь предстояла не менее сложная работа по внедрению этих находок в производственный процесс студии.
Гоги сидел в своем кабинете, уставившись в окно на серое московское небо. Пепельница перед ним была полна окурков — он курил уже который час подряд, затягиваясь глубоко и медленно. Дым заполнил комнату густой пеленой, но открывать форточку не хотелось.
На столе лежали нетронутые документы. Смета на следующий месяц, заявки на материалы, письма от актеров. Все это требовало его внимания, решений, подписей. Но руки словно налились свинцом — даже поднять ручку казалось непосильной задачей.
Он затянулся очередной сигаретой, выпустил дым в потолок. Серые клубы медленно поднимались вверх, растворяясь в спертом воздухе. Время тянулось вязко, как патока. Где-то в коридоре слышались шаги, голоса сотрудников, но все это доносилось словно издалека, через толстое стекло.
Антонина Ивановна заглядывала в кабинет трижды. Каждый раз он кивал ей, бормотал что-то невразумительное про «сейчас посмотрю» и «через пять минут». Она уходила, а он продолжал сидеть неподвижно, глядя в никуда.
Усталость была не физическая — моральная. Как будто все силы, вся энергия, весь творческий запал внезапно иссякли. Еще вчера он горел идеями, планами, мечтами о великом фильме. Сегодня все это казалось бессмысленным, ненужным, чужим.
Гоги потушил сигарету, сразу же достал следующую. Руки двигались автоматически — спичка, пламя, затяжка. Никотин уже не бодрил, только создавал иллюзию занятости, отдалял момент, когда придется что-то делать.
За окном начинало темнеть. Рабочий день подходил к концу, в коридорах становилось тише. Скоро все разойдутся по домам, а он так и просидит здесь с нетронутыми бумагами и полной пепельницей.
«Что со мной?» — подумал он, но даже этот вопрос не вызывал особых эмоций. Равнодушие обволакивало, как густой туман. Не хотелось ни работать, ни идти домой, ни с кем-то разговаривать. Хотелось просто сидеть и курить, не думая ни о чем.
Телефон на столе звонил несколько раз. Гоги смотрел на него, но поднимать трубку не собирался. Пусть звонят, пусть ищут, пусть решают без него. Сегодня он никому не нужен и ничего не может дать.
Часы на стене показывали половину седьмого. В студии давно воцарилась тишина — все ушли домой. Только охранник остался внизу, да уборщица где-то гремела ведрами. Гоги продолжал сидеть в прокуренном кабинете, словно приклеенный к креслу.
Но постепенно, очень медленно, оцепенение начало отступать. Сначала он почувствовал неприятный привкус во рту от бесконечного курения. Потом заболели глаза от дыма. Потом заныла спина от долгого сидения в одной позе.
Гоги встал, подошел к окну, открыл форточку. Свежий воздух ворвался в комнату, разгоняя табачный туман. Он глубоко вдохнул, почувствовал, как легкие жадно хватают кислород.
Посмотрел на стол с нетронутыми документами. Завтра. Завтра он займется всем этим, когда голова прояснится и силы вернутся. А сегодня пора домой.
Гоги надел пиджак, взял портфель — пустой, но для солидности. Выключил свет, заперл кабинет. В коридоре было темно и тихо, только его шаги гулко отдавались от стен.
Охранник дремал за своим столиком, проснулся от звука шагов.
— Домой, товарищ Гогенцоллер?
— Домой, Иван Петрович. До завтра.
— До завтра. Отдыхайте.
На улице было прохладно и свежо после душного кабинета. Семен Петрович давно уехал — рабочий день водителя закончился в шесть. Гоги пошел к автобусной остановке, медленно, не торопясь.
В автобусе он сел у окна, положил портфель на колени. Москва плыла за стеклом — серая, вечерняя, уставшая. Такая же, как он сам. Пассажиры ехали молча, каждый думал о своем. Обычные люди после обычного рабочего дня.
«Я тоже обычный человек, — подумал Гоги. — Иногда устаю, иногда не могу работать. Это нормально». Мысль была простая, но почему-то утешительная.
В Переделкино он добрался уже в полной темноте. Коттедж встретил теплым светом в окнах — Прасковья Николаевна, как всегда, обо всем позаботилась. На кухне пахло борщом, на столе стояла накрытая тарелка.
Гоги поужинал молча, потом долго сидел в кресле у камина, не зажигая огня. Усталость была другой теперь — не давящей, а спокойной. Завтра он вернется к работе. Завтра снова займется фильмом, студией, планами. А сегодня можно просто отдохнуть.
За окном ухала сова, где-то шуршала листва. Переделкинская тишина обволакивала, успокаивала. Дом принимал его таким, какой он есть — усталым, опустошенным, обычным человеком, которому иногда нужно просто побыть одному.
