За окном стемнело, в студии зажглись огни. Гоги работал при настольной лампе, не замечая времени. На листах раскадровки оживала сказка — добрая, мудрая, красивая.
К полуночи он закончил ещё тридцать кадров. Целую сцену — от появления Лешего до его первого разговора с Василисой. Диалог без слов, где всё говорили жесты, мимика, композиция кадра.
Гоги отложил карандаш, окинул взглядом проделанную работу. На столе лежала основа будущего шедевра — детально проработанная, продуманная до мелочей. Завтра художники начнут переводить эти наброски в цветные эскизы, а потом в готовые кадры.
Он подошёл к окну, посмотрел на ночную Москву. Где-то в квартирах спали дети, которым предназначался этот фильм. Девочки, мечтающие о волшебных лесах. Мальчики, которые хотят стать защитниками природы.
— Стоит, — тихо сказал он своему отражению в стекле. — Всё это стоит того.
Силы вернулись полностью. Не физические — моральные, творческие. Понимание цели, веру в важность дела, готовность преодолевать любые препятствия ради результата.
Завтра снова будут сметы и отчёты, согласования и резолюции. Но теперь он знал — это всего лишь инструменты, средства для достижения настоящей цели. Цели, у которой есть лицо светловолосой девочки из сквера, верящей в сказки.
Гоги собрал раскадровки, запер в сейф, выключил свет. Рабочий день закончен, но завтра будет новый. Полный веры в себя и в своё дело, он покинул студию А4+ и направился домой, в Переделкино, где его ждал заслуженный отдых.
Утро в Переделкино начиналось с птичьего гомона и запаха росы на траве. Гоги проснулся рано, как всегда, но сегодня у него были особые планы. За завтраком он листал записную книжку, составляя список вещей, которые нужно забрать из барака.
— Стол, — бормотал он себе под нос, записывая. — Стул с плетёным сиденьем. Шкаф дубовый… И нож, конечно.
Последний пункт он подчеркнул дважды. Старый нож-бабочка был не просто инструментом — это была связь с прошлым, с теми вечерами, когда он вырезал фигурки при свете керосиновой лампы.
После завтрака он позвонил на автобазу студии.
— Мне нужен небольшой грузовик на полдня, — сказал он диспетчеру. — Личные вещи перевезти.
— Будет исполнено, товарищ Гогенцоллер. «Полуторка» подъедет к десяти утра.
Ровно в назначенное время у калитки коттеджа остановился старенький грузовичок «ГАЗ-АА». За рулём сидел пожилой шофёр с добродушным лицом — Иван Степанович, как он представился.
— Далеко ехать будем, товарищ директор? — спросил он, помогая Гоги забраться в кабину.
— В центр Москвы. На Пролетарскую улицу, к старым баракам.
— Знаю те места. Сам там когда-то жил, после войны. — Иван Степанович завёл двигатель, машина тронулась с места. — А что там забирать будем?
— Мебель. Да и вообще всё, что осталось от прежней жизни.
Дорога до Москвы заняла около часа. Грузовичок тарахтел по шоссе, обгоняя конные повозки и изредка встречных автомобилей. Гоги смотрел в окно на проплывающие пейзажи — поля, перелески, небольшие деревушки. Скоро всё это останется позади, а впереди начнётся новая жизнь.
— А долго вы в том бараке жили? — поинтересовался водитель.
— Несколько месяцев. Но как будто целую жизнь.
— Понимаю. Места привыкают к человеку, и человек к местам. Даже если жильё неказистое.
Барак на Пролетарской встретил их тишиной — большинство жильцов были на работе. Только на крыльце сидели несколько старушек, обсуждавших соседские новости. Завидев Гоги, они оживились.
— Ой, Георгий Валерьевич! — воскликнула Марья Кузьминишна. — А мы думали, совсем про нас забыли. Небось на новом месте хорошо живётся?
— Хорошо, Марья Кузьминишна. А как дела здесь?
— Да так же. Коммунальщики всё обещают крышу починить, да только обещают. А вы, говорят, теперь большой начальник, фильмы делаете?
— Делаю. Про русский лес, про добрых духов.
— Ишь ты! — восхитилась другая старушка. — Про нашенских, значит. Правильно делаете — чтобы дети знали, что не всё в лесу страшное.
Поднимаясь по знакомой лестнице, Гоги чувствовал странное волнение. Здесь он прожил первые месяцы новой жизни, здесь адаптировался к 1950 году, здесь познакомился с Ниной и начал работать на Берию.
Дверь в комнату была заперта на висячий замок — такой же, какой он поставил при переезде. Ключ всё ещё лежал в кармане пиджака. Замок щёлкнул, дверь открылась.
Комната встретила его затхлым воздухом и пылью. Солнечный луч прорезал полумрак, высвечивая пляшущие пылинки. Всё было точно так, как он оставил — стол у окна, стул рядом, старый шкаф в углу.
— Вот это красота! — восхитился Иван Степанович, разглядывая резной стол. — Работа мастера. Такую мебель теперь днём с огнём не найдёшь.
Стол действительно был произведением искусства. Каждая ножка была украшена тонкой резьбой — виноградные лозы переплетались с дубовыми листьями, а по краю столешницы шёл орнамент.
— Видно, что душа в работу вложена. Такое не купишь, только по наследству достаётся.
Они осторожно подняли стол, понесли к лестнице. Мебель была тяжёлой, массивной и основательной, как и он сам. На лестнице пришлось остановиться передохнуть.
— Георгий Валерьевич! — раздался знакомый голос.
