Когда все ушли, Гоги остался один в конференц-зале. Перед ним лежал исправленный сценарий — уже не его личное творение, а результат коллективной работы лучших мастеров страны. Каждая страница была испещрена правками, дополнениями, новыми идеями.
Он перечитал финальную сцену. Вместо прямолинейного хэппи-энда — сложный, многослойный финал. Воевода строит дорогу, но сохраняет лес. Василиса становится посредником между мирами. Прогресс и традиция находят баланс, не уничтожая друг друга.
— Да, — пробормотал он, — теперь это может тягаться с лучшими европейскими работами.
Антонина Ивановна заглянула в зал:
— Георгий Валерьевич, как прошла встреча?
— Отлично. У нас есть сценарий мирового уровня. Завтра начинаем переработку раскадровки под новую версию.
— А что с производственным планом? Изменения в сценарии повлияют на сроки?
— Нет, структурно мы ничего кардинального не меняли. Только улучшили качество. К намеченному сроку управимся.
Она кивнула, записала что-то в блокнот:
— А художники готовы к работе?
— Готовы. Борис Анатольевич уже делает новые эскизы персонажей. Воевода стал более человечным, Василиса — более живой.
Когда Антонина Ивановна ушла, Гоги ещё раз пролистал сценарий. Работа предстояла колоссальная — нужно было перерисовать множество кадров, переписать диалоги, изменить раскладку сцен. Но результат стоил усилий.
«Василиса и Дух леса» должна была стать не просто хорошим советским мультфильмом, а произведением, способным покорить мировую аудиторию. Доказать, что в СССР умеют создавать искусство высочайшего уровня.
За окном зажигались огни вечерней Москвы. Где-то в мастерских художники работали над будущими шедеврами, композиторы сочиняли музыку, режиссёры репетировали спектакли. Культурная жизнь страны била ключом, и студия А4+ была частью этого процесса.
Гоги собрал бумаги, запер их в сейф. Завтра начнётся новый этап работы — воплощение доработанного сценария в зримые образы. Но сегодня была одержана важная победа: фильм получил прочную литературную основу, способную выдержать самую строгую критику.
Выходя из студии, он думал о предстоящих международных фестивалях. Канны, Венеция, Берлин — лучшие площадки мирового кинематографа. Советская анимация должна была заявить о себе достойно, показать, что железный занавес не мешает создавать универсальное искусство.
Семён Петрович молча открыл дверцу автомобиля. По дороге в Переделкино Гоги мысленно прокручивал новые сцены, представляя, как они будут выглядеть на экране. Завтра предстояла кропотливая работа по адаптации изменений, но он был готов к ней.
Фильм обретал окончательные очертания, становился тем произведением, которое могло изменить представление мира о советской культуре.
Утром Гоги приехал в студию А4+ с горящими глазами и портфелем, набитым новыми идеями. Переработанный вчера сценарий словно зажёг в нём творческий костёр — каждая сцена виделась яркой, живой, полной деталей.
В кабинете он разложил на большом столе листы раскадровки и открыл исправленный сценарий. Работы предстояло много — почти половину кадров нужно было перерисовать под новую концепцию персонажей.
— Итак, — пробормотал он, беря карандаш, — Василиса теперь не идеальная девочка, а живой человек с недостатками.
Первым делом он взялся за сцену знакомства героини с Лешим. По старой версии они сразу находили общий язык. Теперь встреча должна была стать драматичной — страх, недоверие, постепенное сближение.
Карандаш заскользил по бумаге. Василиса отшатывается от внезапно появившегося духа леса, в глазах — испуг, но не ужас. Скорее удивление — она видела лесных духов в снах, но встретить наяву не ожидала.
— Отлично, — пробормотал Гоги, добавляя детали. — Теперь Леший.
Дух леса в новой трактовке тоже изменился. Не добрый дедушка из сказки, а древнее существо, уставшее от человеческого невежества. В его позе читалось недоверие, готовность исчезнуть при первых признаках агрессии.
Следующий кадр — они осторожно изучают друг друга. Девочка делает шаг вперёд, протягивает руку. Леший не отступает, но напряжён, готов к бегству. Момент истины — примет ли древний дух человеческое дружелюбие?
— Прекрасно, — Гоги откинулся в кресле, любуясь получившейся сценой. — Теперь у встречи есть драматургия.
За дверью раздались шаги, голоса. Студия оживала — художники приступали к работе. Но Гоги был настолько поглощён творческим процессом, что не замечал происходящего вокруг.
Он перешёл к образу воеводы. Вчера сценаристы предложили дать ему трагическую предысторию — семью, погибшую от набегов, разорённое поместье. Теперь его стремление к прогрессу обретало человеческую мотивацию.
Новый кадр показывал воеводу не как безжалостного чиновника, а как человека, несущего боль. В сцене у походного костра он смотрит на старый портрет — жена и дочь, которых больше нет. Отсюда его желание построить дороги, связать страну, чтобы помощь приходила быстрее.
— Да, — прошептал Гоги, прорисовывая выражение скорбного решения на лице персонажа. — Теперь его можно понять.
