Работа захватывала полностью. Время летело незаметно — казалось, только что был рассвет, а за окном уже светило яркое солнце. Гоги не чувствовал усталости, наоборот — каждый удачный кадр подзаряжал его энергией.
В дверь постучали. Вошёл художник Борис Анатольевич с папкой эскизов.
— Георгий Валерьевич, можно показать новые варианты персонажей?
— Конечно, — Гоги оторвался от работы. — Интересно посмотреть на ваше видение.
Борис Анатольевич разложил на столе цветные эскизы. Василиса теперь выглядела более естественно — не кукольная красавица, а обычная деревенская девушка с живыми глазами и слегка вздёрнутым носиком. В её облике читался характер — упрямство, любопытство, доброта.
— Отлично, — одобрил Гоги. — А воевода?
— Вот, — художник показал другой эскиз. — Попытался показать внутренний конфликт через внешность.
Мужчина средних лет, в глазах усталость и решимость одновременно. Военная выправка, но без жёсткости. Лицо, которое могло быть добрым, если бы не тяжесть пережитого.
— Замечательно, — кивнул Гоги. — Это именно тот воевода, которого мы искали. А Леший?
Дух леса получился особенно удачным. Древний, мудрый, но не старческий. В его облике сочетались человеческие и природные черты — кора вместо кожи, листья в бороде, глаза цвета мха. И главное — в них читалась не злоба, а печаль.
— Великолепно, — восхитился Гоги. — Начинайте делать цветовые раскладки. Нужно понять, как персонажи будут выглядеть в движении.
Когда Борис Анатольевич ушёл, Гоги вернулся к раскадровке. Теперь у него были конкретные образы персонажей, и работа пошла ещё быстрее.
Он рисовал кульминационную сцену — конфронтацию воеводы с лесными духами. По новой версии это не чёрно-белый конфликт добра со злом, а столкновение двух правд, двух необходимостей.
Воевода стоит перед древней рощей с топором в руке. Вокруг него солдаты, готовые исполнить приказ. Но он медлит — в глазах борьба между долгом и сомнением.
Из леса выходят духи — Леший, Василиса рядом с ним, другие обитатели чащи. Не угрожающие, а скорбящие. Они не нападают, а просто стоят, защищая своими телами обречённые деревья.
— Прекрасный момент для музыки, — пробормотал Гоги. — Хачатурян должен написать что-то пронзительное.
Следующий кадр — крупный план лица воеводы. Внутренняя борьба достигает апогея. Он видит в глазах духов не враждебность, а мольбу. И понимает — можно найти другой путь.
Последние кадры сцены показывали решение. Воевода опускает топор, разворачивается к солдатам. Жестом показывает — рубить не будем. Дорога пойдёт в обход рощи.
К обеду Гоги закончил переработку всей кульминационной части. Сорок кадров, каждый из которых рассказывал свою микроисторию. Вместе они складывались в мощную драматургическую арку.
— Антонина Ивановна, — позвал он секретаря. — Соберите всех ведущих художников. Хочу показать переработанную раскадровку.
Через полчаса в кабинете собралась вся творческая группа. Гоги развесил листы на стенах, превратив комнату в выставочный зал.
— Товарищи, перед вами новая версия фильма, — начал он. — Более драматичная, более человечная, более универсальная.
Художники внимательно изучали кадры, обменивались мнениями. Все отмечали возросшую выразительность, глубину характеров, изобретательность композиционных решений.
— Это действительно другой уровень, — сказал старший аниматор Петров. — Такой фильм не стыдно показать на любом фестивале.
— Но работы прибавилось, — заметил колорист Иванов. — Каждый кадр требует детальной проработки.
— Ничего, справимся, — уверенно ответил Гоги. — У нас есть время и команда. А главное — есть ясное понимание того, что делаем.
Когда сотрудники разошлись, Гоги остался один с раскадровкой. На стенах висело будущее — сотни кадров, которые через год превратятся в полнометражный фильм.
Он подошёл к окну, посмотрел на оживлённую Мосфильмовскую улицу. Где-то там, за горизонтом, находились европейские кинофестивали, где будут оценивать его творение. Строгие критики, искушённая публика, конкуренция с лучшими мастерами мира.
— Не подведём, — тихо сказал он своему отражению в стекле. — Покажем, на что способна советская школа анимации.
Остаток дня прошёл в детальном планировании работы. Нужно было распределить задачи между художниками, составить календарный план, учесть все изменения в бюджете.
Но главное было сделано — фильм обрёл окончательный творческий облик. Теперь оставалось самое интересное и самое сложное — воплотить замысел в жизнь, превратить рисунки в движущиеся образы, создать кинематографическую поэму о красоте русской природы и мудрости народной души.
Гоги работал до позднего вечера, не замечая времени. Творческий огонь, разгоревшийся утром, не угасал — наоборот, становился всё ярче с каждым новым кадром, с каждой найденной деталью.
Гоги сидел в своём кабинете, склонившись над очередным листом раскадровки, когда дверь открылась без стука. В проёме появился Виктор Крид в своих неизменных авиаторах, опираясь на трость со стилизованной буквой V.
— Георгий Валерьевич, — сказал он спокойным голосом, — отложите карандаш. У нас дела.
