В каждом наброске чувствовалась возвращающаяся уверенность руки. Месяцы административной работы не убили в нем художника — просто заставили забыть о своем призвании. А теперь он возвращался к себе настоящему.
Обедал в маленьком кафе на Невском, читая местную газету и слушая разговоры за соседними столиками. Обычные люди, обычные заботы — никто не знал, что рядом сидит недавний министр культуры, сбежавший от власти ради поиска самого себя.
— И правильно, что не знают, — подумал Гоги, расплачиваясь за обед. — Я снова стал обычным человеком.
Вечерний поезд до Сортавалы был более простым — плацкартные вагоны, деревянные полки, попутчики из рабочих и крестьян. Гоги не выделялся среди них — обычный пассажир в зимней куртке, с небольшим чемоданом и альбомом под мышкой.
Поезд тронулся с наступлением темноты. За окнами проплывали огни пригородов, а затем началась настоящая карельская тайга. Бескрайние леса, покрытые снегом, редкие поселки с дымящимися трубами, замерзшие реки, блестящие в лунном свете.
Гоги рисовал и в полумраке вагона, используя свет от лампочки над полкой. Пассажиры с интересом наблюдали за его работой, давали советы, рассказывали о местах, мимо которых проезжал поезд.
— Вон то озеро — Суходольское, — показывал пожилой лесник, устроившийся на соседней полке. — Летом там щука хорошо ловится. А за тем холмом — старое финское кладбище.
— А вон там, видите огонек? — добавляла молодая женщина с ребенком. — Это лесничество. Мой брат там работает. Говорит, зимой волки близко к дому подходят.
Каждая история ложилась на бумагу дополнительными штрихами. Гоги рисовал не просто пейзажи, а жизнь людей, связанную с этими местами. Его альбом становился летописью путешествия в глубь России.
Ночью поезд делал долгие остановки на маленьких станциях. Гоги выходил на перрон, дышал морозным воздухом, смотрел на звезды. Небо здесь было чище московского, звезды — ярче. Где-то там, среди этих созвездий, работала Аня, изучая переменные звезды в созвездии Лиры.
— Скоро увижу тебя, — пробормотал он, глядя в небо.
К утру поезд подходил к Сортаваале. Пейзаж за окном становился все суровее — голые скалы, покрытые снегом, замерзшие озера, редкие домики, прижавшиеся к земле от ветра.
— Приехали, художник, — разбудил его лесник. — Дальше тебе на лодке до острова добираться. Но зимой переправа редко ходит.
— Найду способ, — ответил Гоги, собирая вещи.
На вокзале в Сортаваале он узнал, что до Валаамского маяка можно добраться только на собачьих упряжках — лед на озере достаточно крепок, но для обычного транспорта опасен.
Нашел местного каюра, согласившегося довезти его за разумную плату. Упряжка из шести лаек была готова к дальней дороге.
— Километров сорок по льду, — объяснял каюр, проверяя упряжь. — Если погода не испортится, за день доберемся. Только одевайтесь теплее — ветер на озере злой.
Гоги купил тулуп и валенки, запасся термосом с горячим чаем. Устроился в санях, укутался одеялом. Собаки нетерпеливо скулили, готовые к дороге.
— Поехали! — крикнул каюр, и упряжка рванула с места.
Ладожское озеро открылось во всем своем зимнем великолепии. Бескрайняя белая равнина, уходящая к горизонту, где небо сливалось со льдом. Островки торчали из снега темными пятнами, покрытые соснами и елями.
Собаки бежали легко, привычно. Полозья саней шуршали по насту, ветер свистел в ушах. Гоги пытался рисовать, но руки мерзли даже в рукавицах. Пришлось довольствоваться тем, что запоминал виды для будущих работ.
— Видишь дымок на горизонте? — крикнул каюр через несколько часов пути. — Это твой маяк. Скоро будем.
Сердце Гоги забилось быстрее. Где-то там, в том домике под маяком, жила Аня. Та самая девушка, с которой он мечтал о переменных звездах и говорил о красоте искусства.
— Что он чувствует? — думал он, глядя на приближающийся остров. — Радость встречи? Страх разочарования? Надежду на новое начало?
Все вместе. И еще что-то новое — ощущение правильности происходящего. Впервые за долгие месяцы он был уверен, что поступает именно так, как надо.
Упряжка взбежала на берег острова, остановилась у небольшого домика. Рядом возвышалась башня маяка, темная на фоне серого неба. Дым шел из трубы дома — значит, хозяева были дома.
Гоги расплатился с каюром, взял свои вещи. Сердце колотилось как бешеное, когда он подходил к двери дома.
Постучал. За дверью послышались шаги, голос:
— Кто там?
— Гоги, — ответил он просто. — Георгий Гогенцоллер. Можно войти?
Долгая пауза. Потом звук поворачивающегося ключа в замке.
Дверь открылась, и он увидел ее.
Дверь открылась, и время остановилось.
Аня стояла в проеме, освещенная теплым светом из дома. Она изменилась — стала взрослее, увереннее, но осталась прежней. Те же серые глаза, та же изящная фигура, те же светлые волосы, только теперь собранные в простую косу. На ней была грубая шерстяная кофта поверх белой рубашки, темные брюки, валяные тапочки — простая рабочая одежда, но она делала ее еще красивее.
— Гоги? — негромко сказала она, словно не веря своим глазам. — Это действительно ты?
