— Правильно. Главное — меру знать. — Старик убрал бутылку в буфет. — А то от такого лекарства можно и новую болезнь заработать.
Они ещё немного посидели, поговорили о пустяках. О погоде, о соседях, о том, что в магазине появились апельсины. Простые, житейские темы, которые возвращали к реальности.
Вишнёвая наливка делала своё дело. Веки тяжелели, мысли становились вязкими. Хотелось спать — по-настоящему, без кошмаров и метаний.
— Пойду я, — сказал Гоги, поднимаясь. — Спасибо за наливку.
— Да не за что. — Василий Иванович помахал рукой. — Спи спокойно. А завтра всё по-другому будет.
Гоги кивнул с благодарностью и пошёл к себе. В комнате было тихо и темно. Он разделся, лёг в кровать. Тепло от наливки приятно разливалось по телу, успокаивая нервы.
Закрыл глаза. Теперь в голове не крутились тяжёлые мысли. Была только усталость — здоровая, естественная. Такая, после которой хорошо спится.
Сон пришёл мягко, без потрясений. Снились простые вещи — летний сад, вишни на ветках, тёплый дождь. Ничего страшного, ничего военного.
А наутро он проснулся отдохнувшим. Кошмары не возвращались, тревога отступила. Вишнёвая наливка оказалась лучше всех врачей вместе взятых.
Простое человеческое тепло лечило лучше любых лекарств.
Утром Гоги проснулся от стука в дверь. Резкого, настойчивого — три удара, пауза, снова три удара. Он поднял голову, глянул на часы. Половина седьмого. Кто может стучать в такую рань?
— Открывайте! — раздался командный голос. — Милиция!
Сердце ёкнуло. Гоги быстро натянул брюки, рубашку. Стук повторился, ещё настойчивее.
— Иду, иду!
Открыл дверь. На пороге стояли трое мужчин в штатском — одинаковые пиджаки, одинаковые лица, одинаковые холодные глаза. За ними маячила фигура в милицейской форме.
— Гогенцоллер Георгий Валерьевич? — спросил старший, сверяясь с бумагой.
— Я.
— Майор Карпов, государственная безопасность. Вам нужно проехать с нами для дачи показаний.
— По какому вопросу?
— Всё выясним на месте. Одевайтесь.
Тон не допускал возражений. Гоги понял — это не просьба, а приказ. Он быстро переоделся в лучший костюм, взял документы.
— Вещи брать не нужно, — сказал майор. — Вернётесь вечером.
Или не вернётесь вовсе, подумал Гоги, но вслух ничего не сказал.
Во дворе стоял чёрный «ЗИС» — тот самый, что следил за ним неделями. Гоги сел на заднее сиденье между двумя оперативниками. Майор устроился спереди, рядом с водителем.
Ехали молча. Москва просыпалась — редкие прохожие спешили на работу, открывались магазины. Обычное утро в обычном городе. Никто не догадывался, что в чёрной машине везут очередную жертву системы.
Остановились у серого здания на Лубянке. Гоги узнал его по фотографиям — штаб-квартира госбезопасности. Место, откуда многие не возвращались.
Провели через боковой вход, по коридорам с зелёными стенами. Пахло карболкой и страхом. Где-то вдали хлопали двери, звучали приглушённые голоса.
Кабинет оказался небольшим — стол, два стула, портрет Сталина на стене. Майор Карпов сел за стол, указал Гоги на стул напротив.
— Присаживайтесь. Будем беседовать.
— О чём?
— О вашей антисоветской деятельности. — Карпов открыл папку, достал фотографии. — Узнаёте?
Гоги посмотрел и похолодел. Фотографии его картин — сказочный город, батальная сцена, барельеф Кремля в японском стиле. Кто-то снимал тайно, возможно, через окно.
— Это мои работы.
— Именно. Произведения формалистического искусства, чуждого советской идеологии. — Карпов постучал пальцем по снимку сказочного города. — Что это такое?
— Фантазия. Город из восточной сказки.
— Пропаганда буржуазного декаданса. А это? — Показал батальную сцену.
— Война. Такая, какой она была на самом деле.
— Очернение подвига советского народа. Вы изображаете наших бойцов как обезумевших убийц.
— Я изображаю правду.
— Правда — это то, что служит делу партии. А вы служите врагам народа.
Допрос продолжался несколько часов. Карпов методично разбирал каждую картину, каждый рисунок. Обвинял в космополитизме, формализме, тлетворном влиянии Запада.
— Откуда у вас знания восточной живописи? — спрашивал он. — Кто снабжает литературой?
— Покупаю на рынке.
— Вас кто-то инструктирует. Учит рисовать в антисоветском духе.
— Никто меня не учит. Рисую как чувствую.
— А чувствуете вы неправильно. — Карпов закурил папиросу. — Но мы можем это исправить. Признайтесь в антисоветской деятельности, назовите сообщников.
— Не в чем признаваться. И сообщников нет.
— Есть. Архитектор Щусев, например. Заказывает вам антисоветские работы.
— Щусев заказывал гравюру своего проекта. Ничего антисоветского в ней не было.
— Было. Пропаганда буржуазной эстетики вместо социалистического реализма.
Так продолжалось до вечера. Карпов давил, угрожал, обещал снисхождение за признание. Но Гоги не сдавался. Что бы он ни говорил, всё оборачивалось против него.
— Ладно, — сказал майор наконец. — На сегодня хватит. Но это не конец, Гогенцоллер. Мы ещё поговорим.
Гоги вывели тем же путём, посадили в машину. Везли домой в молчании. У барака его высадили без слов.
