Он достал лист, разложил на столе. Мрачный воин смотрел с бумаги усталыми глазами, и в этом взгляде читалось продолжение истории.
Гоги взял новый лист, окунул кисть в чёрную краску. Рука задрожала в предвкушении — словно открывалась дверь в другой мир, тёмный и манящий.
Первые мазки легли сами собой. На бумаге проступала Баба-яга — древняя, страшная, величественная. Не сказочная старушка в платочке, а первобытная богиня смерти и возрождения. Костлявые пальцы увенчаны когтями, волосы развеваются, как дым от костра. Глаза — пустые глазницы, в которых мерцает холодный огонь.
«Откуда я знаю, как она должна выглядеть?» — подумал художник, продолжая работать.
Избушка на куриных ножках возвышалась за спиной ведьмы — древняя, обветшалая, но полная мрачной силы. Ноги — не просто куриные, а огромные, как у доисторических птиц, с острыми когтями, впившимися в землю. Сама избушка покосилась от времени, стены поросли мхом, но в окнах светится зловещий огонь.
Гоги добавил деталей. Вокруг избушки — частокол из человеческих костей, увенчанный черепами. Каждый череп светился изнутри холодным светом — души тех, кто не прошёл испытание ведьмы.
Баба-яга держала в руках не ступу, а котёл — древний, почерневший от времени. В нём варилось что-то, источающее ядовитые пары. Зелье забвения? Эликсир жизни? Или просто суп из костей неудачливых путников?
«Она не злодейка, — понял художник. — Она страж. Охраняет границу между мирами».
На заднем плане проступал лес — дремучий, первобытный. Деревья стояли, как древние великаны, их ветви переплетались в сложные узоры. Между стволами мелькали тени — духи леса, оборотни, лешие. Все они подчинялись Бабе-яге, служили ей верой и правдой.
Гоги отложил кисть с чёрной краской, взял серую. Начал прорабатывать фактуры — шершавую кору деревьев, потрескавшиеся стены избушки, костяной частокол. Каждая деталь получала свой характер, свою историю.
Небо над лесом затянули тёмные тучи. Сквозь них пробивались редкие лучи солнца, освещая отдельные участки картины зловещим светом. Контраст между светом и тенью создавал ощущение другого мира — места, где действуют иные законы.
Следующим листом стал Кощей Бессмертный. Гоги представил его не горбатым стариком, а высоким, статным воином в чёрных доспехах. Лицо — изможденное, но благородное. Глаза горят холодным огнём вечности. Он не злодей — он тот, кто слишком долго живёт, слишком много помнит.
Смерть обошла его стороной, и теперь он бродит по миру, ища покоя. За его спиной высится чёрная башня — его крепость, его тюрьма. В самой высокой комнате, в хрустальном ларце, хранится игла с его смертью.
Гоги прорисовал детали доспехов. Чёрный металл покрывали руны — древние символы власти над жизнью и смертью. Меч Кощея был особенным — клинок словно высечен из ночного неба, усыпан звёздами.
Вокруг башни кружили вороны — тысячи чёрных птиц, слуги бессмертного воина. Они были его глазами и ушами, разносили его волю по всему миру. Каждый ворон нёс на крыле небольшую руну — знак принадлежности своему господину.
Третий лист — Змей Горыныч. Художник изобразил его не привычным трёхголовым драконом, а древним божеством — огромным, мудрым, опасным. Три головы символизировали прошлое, настоящее и будущее. Чешуя переливалась металлическим блеском, крылья затмевали небо.
Дракон сидел на вершине горы, охраняя сокровища — не золото и драгоценности, а знания. Древние свитки, магические артефакты, секреты мироздания. Змей был хранителем мудрости, и лишь достойный мог получить от него дар.
Гоги работал до глубокой ночи, забыв обо всём. Краски смешивались под кистью, рождая образы из глубин коллективной памяти. Каждый персонаж обретал собственную историю, характер, мотивацию.
Это была не детская сказка — это была мифология. Тёмная, суровая, честная мифология народа, прошедшего через века войн, голода и страданий. Народа, который научился находить красоту даже в самых мрачных историях.
Отложив кисти, Гоги посмотрел на свои творения. Три листа лежали перед ним — три окна в мир, где добро и зло не имели чётких границ, где каждый персонаж был одновременно героем и злодеем своей собственной истории.
«Это и есть настоящие русские сказки, — подумал он. — Не приглаженные для детей, а такие, какими их рассказывали у костра в долгие зимние ночи».
Комната наполнилась запахом красок и творческого напряжения. Гоги отложил кисти и почувствовал, что стены барака давят на него. Мрачные образы славянского фэнтези требовали воздуха, простора, чего-то живого и настоящего.
Он накинул пиджак и вышел в ночную Москву.
Улицы были почти пустынны — лишь изредка попадались поздние прохожие да милиционеры на обходе. Гоги шёл не спеша, вдыхая прохладный воздух и постепенно освобождаясь от наваждения тёмных сказок.
Небо над Москвой удивительно ясное для города — звёзды мерцали яркими точками между редкими облаками. Большая Медведица, Полярная звезда, созвездие Лебедя… Гоги запрокинул голову, любуясь древним узором на небесном своде.
