– Вы куда прекрасней. – наивно пролепетал Адриан. – Однажды маленьким мальчиком я поехал с группой сверстников в иногородний цирк, который находился в другой отдаленной области нашей страны. И вот по истечении нескольких часов, мы добрались до неведомого мне пункта назначения, раньше я не бывал в подобных шатрах, не созерцал подобные зрелища, поэтому плохо представлял, что же будет, что же произойдет через несколько минут. И вот мы уже под куполом, впереди круг, трибуны, дети и взрослые уместились на сиденьях, внизу на цирковой арене кривляются неумелые танцоры и несмешные клоуны, но меня ничто не будоражит, никто не впечатляет. Всё кажется настолько фальшивым, что мои детские глаза с большим энтузиазмом устремлены на купленные сувениры, чем на циркачей, да и пирожок в моей руке давным-давно жалостно остывает. Как-то всё чересчур просто, безынтересно. И лишь под самый конец представления, я оборачиваюсь и вижу под куполом красивую стройную гимнастку. Блестящий костюм облегал ее отточенную женственную фигуру, на подвешенной перекладине в воздухе она творила настоящие чудеса, изящное тело девушки грациозно изгибалось, являя такие ракурсы, кои я раньше и не мог себе вообразить. Ее незаметные для взора мышцы были напряжены и одновременно расслабленно свободны. Затаив дыхание я наблюдал за ангеловидной девой. Потом словно ради моего созерцания включили свет, и прожекторы осветили ее одну, словно сияющая звезда она парила для меня в беззвездном космосе. И это единственное что запомнилось мне в тот день, незабвенно проведенный в цирке. Я был слишком мал для плотских оскверняющих целомудрие желаний, но своею невинностью я почитал красоту. – тихо говорил Адриан, а Эмма внимательно выслушала его рассказ.
– То была красота облагороженная талантом, а я ничем не обладаю, ни восхитительным блеском, ни скромным мерцанием. – проговорила она.
– Ошибаетесь, ибо у каждого человека есть дары Творца, их нужно лишь различить, однажды раскрыть. – сказал художник, в то время как девушка касалась губами фарфора чашечки, отпивая по мерному глотку. Затем он продолжил. – Отныне меня интересует важнейший вопрос человечества – какова грань между пороком и красотой? У порочных художников те два противоположных понятия слиты воедино. Но для меня между ними пролегает пропасть, что зияет над бездною. Заявляю со всей искренностью – я никогда не видел наяву обнаженное женское тело. И думаю, надеюсь, никогда не увижу. Ведь смотря на вас, я не помышляю о наготе, мои воззрения чисты и непорочны, для меня вы прекрасное творение Творца, которое мне не познать. И я никогда не писал человека без одежды. Лишь бесстрастный художник сможет описать обнаженную натуру, ту непокрытую фигуру женщины, лишь святой. Но святость удел немногих. Грань между злом и добром для художника хрупка. Например, я созерцаю красоту, затем во мне возникла блудливая мысль, и тут беспрекословно наступает проявление порока. Чистоту и грязь разделяет лишь одна мысль, одна непоправимая секунда. Художник должен быть ребенком во все дни жизни своей, только тогда он напишет нечто действительно духовное и непреложно девственное. – по лицу Адриана промелькнула слабая печальная улыбка. – Хотите, я расскажу вам о своих ученических годах?
Эмма в ответ кивнула головой, ей было интересно слушать о неизведанном мире творчества.
