- Ты кто? - громко и грубо спрашивает громила и, не дожидаясь ответа смутившегося Балды, приказывает - громко и грубо: - Вали отсюда на хрен! Давай, быстро! Чухай отсюда, ну!
Бандит встряхивает длинными черными волосами в сторону двери и упирает ручищи-дубины в поясницу - широкую, без намека на талию. Глаза при этом остаются невозмутимыми, и от этого его поведение еще страшнее. Непредсказуемей. Балда, не заставляя себя уговаривать, растворяется в тени коридора, бросив мне на прощанье соболезнующий взгляд. Второй головорез, запахнутый в глянцевую кожаную куртку, не проронив ни звука, усаживается на диван и угрюмо поглядывает из-под чуба на мою пещерную обстановочку и на меня, ее обладателя. Пришельцам лет по тридцать, вероятно, это профессиональные экзекуторы, после расставанья с любительским спортом нашедшие себе кусок хлеба в тигрятнике какого-нибудь Бизона, а по совместительству подхалтуривающие по заявкам грызунов типа Салата.
- Что вылупился? - спрашивает черноволосый. - Допрыгался, кретин. Молись перед смертью, - теснит меня к дивану. - Думал, сученыш, пошутить с тобой решили? Салат шутить не любит, в нем чувство юмора не запрограммировано. Ну, гнида, гони бабки, а то сам знаешь, что от тебя останется.
Вдруг в горло мое впивается жесткий шнурок: его набросил сзади молчаливый ублюдок. Нитка впивается, въедается, вгрызается в тело, жжет кожу, передавливает артерии. Вцепившись в нее ногтями, пытаюсь оторвать от себя, но мощный, до треска, удар в грудь и следом оглушающе-слепящая пощечина заставляют мои руки повиснуть надрезанными прутьями.
- Гони бабки, кретин. Ну! - удавка вдавливается в горло глубже. Словно в замедленной съемке я вижу, как к лицу моему приближается локоть...
Перед глазами - потолок и часть окна, все - в полупрозрачных шевелящихся чешуйках. Что-то со зрением. В грудь уперся башмак. Затылок проткнула острая резь. В носу и глотке - жгучее пекуще- солоноватое. Кровь. В ушах напряженный гул, через его тугую завесу просачивается еле внятное:
- Ну, кретин, выбирай - бабки или могила.
В ногу, утвержденную на моей груди, переливается тяжесть из тела вымогателя. Пытаюсь ответить, но из утробы выплескиваются только какие-то сипяще-клокочущие звуки.
- Не слышу, кретин, я не слышу!
Ухватив сзади за шиворот, второй - молчаливый - ставит меня на ноги, прислонив к подоконнику. Пальцами цепляюсь в обрез.
- Ты что, кретин, оглох? Уши тебе прочистить?
- Не-ету, - хриплю. - У меня не-ету...
- Я не знаю такого слова, кретин, не говори его при мне. Бас, ткни-ка его в бочину, пусть просыпается.
Удар по почке. Боль прошивает до ключиц. Будто раскаленную острую пику воткнули. Оползаю. Бас хватает за локти, не давая согнуться. Лапы железные. А пика давит в горло.
- Прошмонай-ка его хлам, - дает указания черноволосый.
Задумавшись на несколько секунд, Бас лениво подходит к платяному шкафу. Ужасный, наверное смертельный удар ногой - и дверца, визгнув вырванными с мясом петлями, проваливается в полость шкафа. Бас вырывает ее и легко, словно чешуйку, сдергивает вторую. По сторонам летят крошки дерева, об пол звякают шурупы. Быстро прощупывая карманы моих шмоток, проклятый Бас отшвыривает вещи на середину комнаты. Что он там может найти? Разве пара монеток завалялась. Одежды у меня кот нарыдал, вот уже и валяется она в куче. Подступив к тумбочке, Бас ухватывает ее за ножку волосатой ручищей, валит на бок и вытряхивает содержимое. На пол с рассыпчатым стуком падают аптечные и парфюмерные флакончики, канцелярская мишура. Вот и все мои накопления, вот и вся мебель. А, еще - письменный стол и диван. Ящик стола мерзкий Бас переворачивает на столешницу с дробным грохотом, с дивана срывает плед, обнажая плешивые проталины и подтеки, из подвижной половинки выдергивает миску с осевшим на эмали налетом опийной вытяжки и отработанной соломой, газетный сверток с клочками ваты и прозрачной упаковкой с импортными "пчелками". Весь этот алхимический набор разбрасывается по комнате ударами ног. Жутко гудит голова, в груди - серьезная боль. Во рту солоно. Опухоль сузила обзор левому глазу. Тошнит.
- Ну, козел, последний раз говорю по-хорошему: гони бабки. Сам. Ну ты и козе-ел! Таких упрямых я еще не видел. Но рога я тебе обломаю. Бас, прошмонай у него карманы.
Невыносимый Бас ощупывает мою грудь - брезгливо, стараясь не прикоснуться к свежему кровавому пятну на рубашке, выуживает из кармана несколько скомканных бумажек - там рублей шестьдесят, остатки награбленных сокровищ, из другого кармана на пол летит шприц. Его накрывает подошва. Хруст.
- Так что, козленяка?! - черноволосый медленно, четко впечатывает шаг, подходя вплотную. - Ну?
