Подхожу к окну. Не может оставаться никаких сомнений: у меня - галюны. Глюки. Люди ползут по тротуару - маленькие, кукольные, уменьшенные в несколько раз, словно видимые в перевернутый бинокль. Телеграфный столб раздвинулся, стал широким и, черт бы его побрал, начал перемещаться вдоль тротуара. Все вокруг - плоское, весь наш двор. Автомобили, кусты, детская площадка, трансформаторная будка - все будто нарисовано на бумаге цветными карандашами. Хорошо, хоть сознаю невозможность подобного. Больно смотреть на свет - давит на глаза. Отворачиваюсь. Как огромны руки! Вытягиваю правую, осматриваю. Похожа на мост, ей не видно конца. Гляжу вверх. Лампочек на потолке вместо одной - три. Повисли треугольником. Опять заглядываю в зеркало. У меня - три глаза. Один - на переносице. Почему я так спокойно отношусь к этим иллюзорным обманам? О Боже! шкаф идет прямо на меня, треща деревом. У него широкие, скрипучие ступни. Влево и вправо, выныривая из моих полуботинок, маршируют маленькие игрушечные фигурки людей и зверюшек. Их вереницы растворяются в стенах. Такое впечатление, что отваливается голова. Ощупываю. На месте. А руки? Вот они, руки. Гигантские. Откуда этот фантастический реализм происходящего? Быстро, немедленно упороться, не то последствия могут оказаться поистине плачевными, кто их знает, какими именно - какими угодно плачевными. Вытряхиваю из наволочки смотанный в лохматый рулон бинт в рыжевато-серых, похожих на засохшие сгустки гноя разводах - выпавшее в кристаллы маковое молочко, собранное ночью на чужой делянке (узнают, что мы, - убьют), отрываю шмат в две ладони длиной, плетусь на кухню. Благодарение всем святым: здесь - никого. Сдергиваю с тетимусиной вешалки черпак, набрав в зеркальную ванночку воды, окунаю туда кусок бинта. Воспламеняю конфорку. Есть закипание! Шипящая пена - через край. Драгоценная пена. Уменьшаю огонь. Варево пузырится, вздувается виноградной гроздью, бурлит. На гладкие стенки поварешки опускается коричневатое напыление. Довольно. Выплескиваю панацею в чайную кружку, ополоснув половник, возвращаю его на крючок. Пока отвар остывает хоть немного промыть машину: двигаться из такой уже просто страшно. Удивительно, как это меня до сих пор не трухануло от грязи. Готово. В комнату. Не вписываюсь в дверной проем. Только бы не пролить лекарство. Лекарство против глюков. Лекарство против страха... Чашку - на тумбочку. Одна чашка, две, три. Карусель из чашек. Скорее. Наворачиваю на вытяжную иглу щипок ваты - метелка, фильтр. Набор. Три куба ярко-коричневой жидкости, четыре, пять. Восемь. Десять. Мой минимальный дозняк. Добираю остатки. Сухой свист всасываемого воздуха. Пузырьки в колбе. Двенадцать кубов. Хуже не будет. Нельзя хуже - некуда. Теперь еще одна задача - куда втереть опивуху. Трубы укрылись от насилия, им невмоготу. Руки - безнадега. Желтые, в синюшностях, испещренные многоточиями запекшейся крови. От надавливаний - тупая боль. На ногах - то же. Впрочем, есть одна, вот - еще. Но - тоненькие, еле голубеют, струясь извилисто, неуверенно. В такие хилые мне не попасть, если только Балда поможет. Штаны можно не опускать, в плоти еще не остыла боль после недавнего надругательства. Остается последняя точка, куда, я знаю, можно вколоть почти без промаха, там - толстый клубок вен, он часто выручает отчаявшихся, потерявших трубы, пока те не проявятся. Только я не верил, что когда-нибудь смогу всадить сталь в это место. Оно под языком, у самого корня. Туда, должно быть, очень больно. Зато надежно: войдет на ощупь, путеводитель - боль.
Распрочертовы виденья! Словно эпизоды глупой киноленты меняют друг друга. Ошеломительные баталии - морские и сухопутные. Гибнут корабли, окутанные выпуклыми клубами дыма. В кипящих пеной волнах барахтаются люди. Их звонко лупят по головам с подгребающих шлюпок. И все - на лодках и на воде - на одно лицо. И все подмигивают мне, гримасничают, ругаются, бросают в меня камнями. Огрызаться или нет? Перебьются. Они - иллюзорные. По стене бегут какие-то твари. Похожи на мышей. По другой стене тоже кто-то шныряет. Да это ангелы! Ангелочки. С ладошку. Розовые, голозадые, с крылышками. Упорхали. Во рту - горьковатый, жесткий привкус. Чужой голос внутри черепа. В левом ухе - музыка. Скрипки. Мычание. Знакомая мелодия.
Скорее, скорее - вмазаться. К зеркалу. Поднимаю язык. Вот он, зеленовато-синий, подернутый блестящей пленкой слюны, сгусток вен. Игла двоится, троится, становится плоской, словно лезвие кинжала. Найду ощупью... Хочешь жить - умей втереться.
Кажется, я проснулся. Пляж. Щека шершавая - в песке. Под рубашкой тяжелый пот. Солнце катится вниз, но еще жарко.
Пляж - мой новый дом, из угла в коммуне пришлось выметаться: был обыск. Кто-то, видно, стуканул о моих наклонностях. Пришли, рассказывала тетя Муся, мордовороты, толкнули дверь в мою комнату - и нашли бинт в наволочке. И теперь я для них небезынтересен.
Сезон кончился, сгинул, а запасы так и не сделаны. У Балды есть еще с наперсток, но что потом - не знаю...
