Но вернемся к таксисту. Толпа замерла в предвкушении – жертву вывели в центр площади. Перепуганный таксист вспомнил всех богов, бабушек по матери, отцу. Дошел до Адама и Евы: мол, подобно тому, как наших прародителей попутал нечистый, так и к нему явился искуситель в виде друга Васьки с бутылкой водки.
Но Ильич был спокоен, как удав, съевший кролика. Наклонившись, чтобы завязать свои синие шнурки, он махнул рукой: приводите, мол, приговор в исполнение.
К таксисту подошел казак в папахе. Толпа замерла. Казак не спеша обошел жертву, лежащую на трех стульях, словно выбирал, с чего начать. Напряжение порхало в воздухе. Палач медлил, картинно похлопывая нагайкой об руку.
Бабушка, стоящая в первом ряду, нервно постучала об асфальт тростью для ходьбы. Избиение не начиналось. И вдруг казак изо всех сил ударил таксиста. Так неожиданно, что тот буквально подскочил, толпа охнула, а бабушка от внезапности выставила свою трость вперед, как ружье. И уже в следующую секунду, когда провинившийся закричал от боли, люди отпрянули чуть назад, казак несколько раз взмахнул в воздухе плетью, и все та же бабушка ошарашивает Ильича, громко сказав:
– Да, выступление монголов оказалось послабей.
До конца экзекуции военный комендант чесал голову и мучительно думал, при чем здесь монголы, а находящиеся на площади ровенчане так увлеклись публичным процессом избиения, что слова престарелой представительницы города пропустили мимо ушей. Тут еще и казак разошелся, да как даст таксисту, так, что нагайки засвистела. Звуки ударов эхом отзывались в стенах домов, окружающих площадь, эхо носилось от стены к стене, таксист надрывался от крика, толпа немного подтаптывала ногами в такт ударов. И лишь Ильич нахмурился, смотрел по сторонам и отчаянно искал причинно-следственную связь в словах бабушки.
Между тем казнь завершилась. Казак свернул нагайку. Таксист, охая, поднялся со стульев. Тишина покрыла площадь. А комендант все еще блуждал в потемках своего сознания, стараясь понять – «при чем здесь монгол?»
Впрочем, спустя полминуты Ильич как будто перезагрузился, лицо его просветлело, и он навсегда забыл о существовании и таксиста, и представителя монголоидной расы. Теперь его волновало иное – по окончании действа комендант достал из кармана скрученный листок, долго слюнявя пальцы, распрямил его и наконец прочитал: объявляется набор в ополчение.
– Донбасс – это рабочий класс! – вещал Ильич. – Пока мы работали, в Киеве устраивали революции. И сейчас они собирают войска и уже направляются к нам. Эти нелюди вырезают целые поселки! Так, недавно в Новосветловке схватили председателя колхоза, повесили его на площади, а женщин сожгли в сарае. Вы этого хотите? – размахивал листком Ильич. Из его речи следовало, что те, кто хочет защищать свой край, должны встать в строй. Шутки кончились – это война.
Слово «война» всколыхнуло толпу не менее, чем публичная казнь. Антон слушал коменданта и не мог поверить. Да, он видел в новостях происходящее в Киеве: горящие покрышки, Майдан, раненые бойцы «Беркута». Этот калейдоскоп высвечивал для него все новые картинки. И даже общение со старшим братом Сергеем, который раньше жил в Киеве, а в конце прошлого лета переехал в Мюнхен, его не успокаивало. Почему нужно идти воевать? Почему он, шахтер, мечтавший стать художником, должен взять в руки оружие? В толпе он разглядел статного священника, отца Владимира. Седовласый старец служил в небольшом храме в микрорайоне «Черниговский».
Год назад Антон впервые попал к нему на службу. Он тогда сильно подсел на игровые автоматы. Официально такие салоны закрыты, но он знал несколько тайных точек, где стояло по три-пять автоматов. Допоздна просиживая в маленьком темном помещении – обычно в подвале жилого дома, – Антон, бывало, просаживал третью часть своей зарплаты.
Как-то ему повезло выиграть две тысячи гривен. В сердце заиграл симфонический оркестр, мир заблистал яркими красками. На радостях Антон продолжил играть и… просадил и выигрыш, и еще тысячу сверху.
После очередного денежного фиаско Антон решил завязать. Любка сводила его к бабке, которая что-то шептала-шептала, но, видимо, не дошептала: сразу после сеанса Антон пошел и спустил половину имевшихся в наличии денег. В следующей попытке избавиться от игрового беса Антон пожаловал в Царство Христа – местную православную церковь. Там и увидел отца Владимира.
У порога церкви он неумело перекрестился. Что греха таить, от Бога он не убегал, но и не шел к Нему. К ходящим по домам христианам тоже интереса не проявлял. «Грешен? Ну, значит, грешен».
Но статный поджарый отец Владимир, так непохожий на «среднестатистического попа», разговаривал с Антоном очень просто, не стараясь его в чем-то переубедить.
