Через минуту его словарный запас закончился, и Моторола чуть более спокойным голосом приказал: «Я сказал, выжигайте их, палите до наухнарь».
Художник отключил рацию и недовольно забурчал. Моторола никогда не участвовал в прямых столкновениях. После того как Игоря Гиркина (Стрелка) сняли с поста главы ДНР, а боец Бабай оказался обычным трусом, сбежал в Крым, только Моторола остался символом сопротивления украинским войскам. Поэтому на поле боя его никто давно не видел, говорят: беречь его – прямое распоряжение Кремля. Но сейчас нужно, чтобы он лично разобрался, может быть, даже появился на поле, но Моторола только отдавал приказы.
– Поджигай, – по-киношному крикнул Кривой и кинул горящий факел в яму.
От пара керосина, большого объема топлива и узкого пространства раздался небольшой взрыв. Пламя, как в спецэффектах, рвануло вверх узкой струей. Так же и второй вход. Бойцы поспешили покинуть поле. Но через три минуты, когда они вернулись в расположение подразделения, их встретил бледный Моторола. Он по-прежнему продолжал сидеть на ступеньках, но от его лица, казалось, отошла вся кровь, как от застиранной белой простыни. На вопросы, что случилось, только включил рацию. На волне, которая настроена на российских военных, раздались крики, будто горящие в аду грешники пытались облегчить свою боль. Оказывается, когда «ополченцы» взрывали проходы в катакомбы, украинские войска сильно потеснили русский десант, вынужденный отступить в коридор-катакомбы, чтобы дождаться подмогу. Именно поэтому стихла стрельба, и в тот момент Моторола отдал приказ подпалить керосин.
Истошные, нечеловеческие крики, доносящиеся из рации, раздирали воздух вокруг рыжебородого мойщика машин. Возле него стояло около десятка бойцов. Как-то повеяло прохладой. Через минуту все стихло, и слева от командира с желтого осеннего дерева оторвался листок и медленно закружил, словно подталкиваемый чьей-то рукой.
Художник смотрел на Моторолу и не знал, что ему делать.
Тот бродил по траве, как пьяный. Он спотыкался о кочки, держался руками за низкорослые деревья и, казалось, прилагал много сил, чтобы держать себя в равновесии. Вдруг он закричал, будто раненный на поле боя боец, только на помощь ему никто не торопился прийти.
В голове у Художника – карнавал фраз. Он то сочувствовал своему командиру, но начинал презирать его за неоправданную жестокость и бесчеловечность.
Как текст на экране монитора, проползали строчки мыслей: ради чего он здесь, столько смертей – зачем, где эта идея, ради которой стоит воевать? Ни на один вопрос ровенчанин не находил ответа. Аэропорт так и не был взят «ополченцами», спустя полгода его окончательно разрушили, и защищать было нечего.
А через три дня Художник попросился в свой лагерь под Луганском. Когда уже выезжал из района аэропорта, видел два грузовика с бойцами, ехавшими на смену убитым.
В свой луганский лагерь он вернулся поздно ночью. На следующее утро вышел из палатки, прогулялся по лагерю и направился к «зеленке» – небольшой ощетинившейся роще. Какая-то птичка прыгала между ветвей, ветер трепыхался, словно пойманный ворохом листьев, дергался, как человеческая душа. Солнце мягко гладило Антона по лицу. Художник поднял голову и зажмурился. На минутку, впитывая в себя солнечный свет. Свет, который несет жизнь. И в это мгновение, когда он открыл глаза, раздался пронзительный свист, хлюпанье, будто камень упал в воду. Ноги Художника подкосились, он дотронулся до правого плеча – на руке расплылось ярко-алое пятно. Кровь закапала с пальцев на землю, на высохшую рваными пучками почти золотую траву.
