Она не могла наиграться с ним, она бросалась ему в ноги, чуть только он показывался в дверях. Он был магнитом, к которому она ползла, когда еще не умела ходить, а когда научилась, его руки стали столпом утешения. В моих воспоминаниях она всегда их гладит, целует или как-то еще прикасается к ним. Мне и маме они казались сдвоенным существом, этот мужчина и его дочь.
Но будет справедливо сказать, что «инвалидность» Холли компенсировалась моим растущим мозгом, и неуважение нашего отца к жирным и ленивым женщинам могло сравниться только с его неприятием глупцов.
До того как он начал ворчать на меня из-за того, что я беру его вещи, до того как крики и скандалы стали шаблоном наших отношений, я вытягивала инструменты у него из карманов, пока она карабкалась но его спине и перекатывалась через плечи, когда он приходил домой с работы. Поэтому вместе мы определенно составляли прекрасную дочь. Кажется, вместе мы с Холли можем поделить по любого мужчину.
– Ты не можешь надеть черное на выпуск! – говорит мама.
– Почему? Ты же надевала черное на свадьбу тети Джуди.
– Это другое.
– Почему?
– У меня был траур. Не двигайся, Холли, или я воткну тебе в ногу булавку.
Весла нарядила Холли в шелковое платье с набивным рисунком, похожее на лохмотья. Она придумывает, каким образом так ушить талию, чтобы Холлин торс был не так заметен.
– Почему ты не дашь ей надеть мое платье?
Я вишу на двери и задаю вопрос кротким тоном, Я чувствую слабость и сажусь на корзину для белья, чтобы не упасть в обморок. Это первый раз, когда я обратила внимание на Холли после ссоры. Она бросает на меня благодарный взгляд.
– Хорошо.
Мама встает и выплевывает булавки изо рта; это знак, что она опускает руки.
Холли выбегает из комнаты, разрывая платье.
– Слава богу, наконец-то заканчивает.
– Еще бы не заканчивает, она пропустила только одну неделю.
Холли кашляет в коридоре.
– У тебя есть туфли? – кричу я.
– А, туфли!
Мы слышим, как она бежит ко мне в комнату. Надев мои туфли, она жеманно входит в комнату. Я издаю свист, а мама удивленно смеется. На длинном, обтягивающем черном платье разрез во всю ее левую ногу. Она посылает нам воздушный поцелуй, покачивает бедрами и потом, втянув щеки, важно вышагивает по коридору взад-вперед.
– Холли, ты красотка. Честное слово, – говорю я, смеясь, и думаю, как бы отреагировала на это платье Агнес.
– Это уж слишком. – Мама качает головой. Холли вытягивает из вазы гвоздику и берет се в зубы, и мама оборачивается ко мне:
– Сол придет на выпускной вечер?
Его имя не говорится вслух, мы неделями его не произносили. Ни одна из нас. И теперь, услышав, мы обе поворачиваемся на звук его имени, как будто сталкиваемся машинами.
«Я же говорила».
Каузальность. Закон причинно-следственной связи. Какие причины? Но нет никакого порядка. Нет кого-то или чего-то. Нет никаких прямых факторов, ведущих к исчезновению моего тела, хотя королева-львица уверена, что знает ответы на все вопросы:
«Забавно».
«Что?»
«Что все мужчины в твоей жизни бросают тебя ради Холли».
Медицина когда-то была для меня чистой, легкой, логичной наукой; идентифицировать симптомы, установить источник боли, взять анализ крови и мочи, сделать метки, потом все сопоставить, выслушать пациента, перейти к дифференциальному диагнозу. Вот как я пришла к медицине, вот почему предпочла ее психологии. Вот почему мне хотелось устранять телесные повреждения, а не умственные.
Нельзя залезть в чужие мозги. Нельзя понять, какими разными путями и куда идет счастье; нельзя отличить крик удовольствия от крика боли. Иногда боль едва различима. Нет ни барометра, ни справочника, а боль может обмануть. Даже в организме законы цепной реакции могут оказаться ложными. Вот почему людям всегда нужно мнение второго специалиста.
Шагая по ухоженной кладбищенской траве, я думаю, не стать ли мне патологом. Мама слегка похлопывает по земле, уминая маленький холмик вокруг новой тигровой лилии, которую она посадила в ногах у Томаса. Она недолго стоит на коленях, протирает надгробную плиту тряпицей, выдергивает сорняки, наводит порядок.
Холли ненавидит «камень», как она его называет, и объясняет:
– Это не он, это просто место, где похоронили его тело.
– Я знаю, но что же нам еще делать?
Такой разговор у нас происходит каждый месяц, когда пора идти в церковь и навестить камень.
– Это для мамы, а не для него или для тебя, это не для мертвых, мертвым уже все равно.
