Когда священник наконец-то начинает проповедь, Жизель падает на скамью, как артистка, и принимается выковыривать забытые фисташки из своей воскресной сумочки. Она открывает старый тюбик губной помады и собирает пух со дна сумки между пальцами. Тайком очистив фисташку, она предлагает мне зеленый орех, сует его мне в колени. Мама смотрит прямо перед собой, не обращая на нее внимания. Я беру орех и медленно жую его, и тогда голос священника уносит меня далеко от нашей маленькой местной церкви.
Я думаю о сне, который приснился мне прошлой ночью, как будто Жизель засыпает меня листьями, а потом просовывает руки в пахнущую плесенью кучу. В лесу мы видели гигантских синих ласточек размером с арбуз и таких тяжелых от пыльцы пчел, что казалось, будто они сейчас лопнут, но вместо этого они благополучно летели по воздуху и улыбались нам мультипликационными мордочками.
«Господи, я не знаю тебя, разве что в таких чувствах, какие бывают во сне. Дорогой Господи, я стараюсь молиться, но всегда отвлекаюсь. Дорогой Господи, пожалуйста, помоги нам, пусть мы останемся вместе, втроем, – думаю я, мысленно падая с Жизель в кучу красно-коричневых листьев. – Господи, надо ли мне рассказа ей о том, что я видела Сола? О том, что он сказал?»
Священник говорит о том месте в Библии, где Иисус выгнал всех, кто осквернял храм, и что музыкальный канал и телевидение – это что-то вроде тех торговцем в доме Божием. Я открываю глаза, вижу, как Жизель сгорбилась на скамье с открытым ртом. Сегодня она кажется худенькой, слишком худенькой, чтобы держать свое длинное тело в синем платье. Жизель кутается в плащ, в церкви влажно. Я встречаюсь глазами с мамой. «Ей хуже», – передает ее встревоженный взгляд. Я обещаю себе завтра сходить с Жизель в парк на пикник. Глаза Жизель бродят но остановкам Христа на крестном пути – они ей нравятся больше всего в церкви. Она смотрит, как падает Иисус. Бедный старина Иисус, он тащит крест, падает, и все одновременно стараются с ним говорить. Потом Жизель раньше времени становится на колени и сжимает руки, словно какая-то набожная девочка: ее второе любимое дело в церкви – притворяться набожной.
Я пытаюсь вернуться к молитве и закрываю глаза. Видишь, вот так всегда, я теряюсь, я слишком теряюсь в мире, чтобы сосредоточиться на вере, слишком увлекаюсь тем, что начинаю пересчитывать ребра Христа или ребра Жизель, или волнуюсь из-за того, что у меня порвутся шнурки перед пятничной игрой.
«Дорогой Господи, прости мою леность. Дорогой Господи, я не могу сейчас говорить, потому что Жизель опять тыкает в меня острым мизинцем и смеется в кулак».
По ночам, когда Жизель не может заснуть, она заходит ко мне в комнату. В последнее время она старалась разузнать у меня о папе, как будто я знаю что-то, чего не знает она, хотя она была намного старше, когда он умер. Она достает из моего шкафа разные вещи: свинью-копилку, спортивный носок, шариковую ручку с эмблемой школы Святого Себастьяна – летящим орлом. Она раздумывает над каждым предметом и вертит его в руке, а потом кладет на место.
Она садится ко мне на кровать и чуть-чуть раскрывает шторы, чтобы выглянуть наружу. Потом берет холодными руками мои щиколотки и мягко их массирует.
Когда уже поздно и я наполовину в лоне сна, готовая распрощаться с днем. почему, почему ее вдруг обуревают вопросы? Она хочет, чтобы я ей ответила.
– Объясни.
– Что? – Я ворочаюсь, притворяясь сонной.
– Почему ты видишь папу, а я нет?
– Не могу, – бормочу я.
– Это потому, что он тебя любит больше, да? – Она трясет меня за руку. Потом прячет лицо в ладонях и говорит: – Мне постоянно снится, как он пытается что-то со мной сделать. Он привязывает меня к больничной койке со всякими проводами и прикрепляет ко мне какой-то аппарат, как будто хочет ударить током. Как будто хочет…
Она широко раскрывает глаза и замолкает.
– Никто не хочет тебя убить, глупая, это же сон, – говорю я.
«Никто. Кроме тебя самой».
– Я не говорила, что он хочет меня убить, – медленно произносит она, поворачиваясь ко мне лицом.
– Я знаю, просто, ну, ты так сказала, как будто это думаешь.
– Холли, он же никогда не сделает мне ничего плохого, да?
– Да, – говорю я, обнимая ее усталое тело в бледнеющих тенях комнаты. – Никогда.
Что-то ужасное творится с моим животом. Другого слова не подберу. Он как животное, которое слишком долго били. Простыни намокают, спазмы до самой шеи. Боль резкая, горячая, отупляющая, загорается в середине матки. Кровь вытекает из меня волнами, будто несвязанными лентами.
«В этом месте…»
Тсс, говорю я. В кои-то веки я становлюсь сильной. Боль пульсирует, и я чувствую, как поднимаюсь.
«В этом месте все говорят «Я тебя люблю» и притворяются, что это правда».
Каждый день я вижу, как ее остов сотрясается при виде еды, и голубые вены пускают корни у нее на лице. Я смотрю, как она увядает. Вижу, как ее глаза темнеют.
