А затем Глеб, наконец, продолжил:
— С тех пор как я себя помню, мать никогда не проявляла к Тане любви или привязанности. И сколько я себя помню, у Тани всегда были синяки по всему телу. Когда я спрашивал о них, она отвечала, что упала или ударилась обо что-нибудь. Я ей не верил, потому что она никогда не была неуклюжей. А потом она стала скрывать их от меня и нашего отца и я забыл об этом, как будто никогда их и не видел.
Дурные предчувствия выползали из окна и обрушивались на меня, на мой разум, заходящийся от паники, и на мое тело, застывшее от страха.
— Она… мать причиняла ей боль, когда папа или кто-нибудь из домашнего персонала не видел этого. Она избивала ее, когда этого не видел я… Я не знал, Данил, — сокрушенно прохрипел брат. — Я не знал, пока собственными глазами не увидел, как она пыталась утопить Таню в ванне утром в день ее двенадцатилетия.
Снова долгое молчание.
Сильно затянувшаяся тишина…
— Господи… — срывающимся голосом пробормотал Данил. — То есть ты сейчас на полном серьезе говоришь мне, что Таня подвергалась физическому насилию со стороны своей матери?! Но зачем ей это делать?! Зачем ей причинять боль собственному ребенку? Избивать, топить?!
— Таня тебе не рассказала? — спросил Глеб, а затем после секунды молчания, которая показалась целой вечностью, пробормотал: — Ну, думаю, теперь ты знаешь всё.
— Это пиздец! — громко выпалил Данил, не сдерживаясь.
— Мать умоляла меня не рассказывать отцу, — продолжил Глеб, повысив голос. — Она умоляла меня в слезах и криках, говоря, что всего лишь защищала меня от моей родной сестры, которая, в ее безумном уме, собиралась убить меня. Я не знаю, с чего она это взяла, но мать до сих пор считает Таню монстром, который хочет меня убить.
— Ты должен был запереть ее! Сдать в дурдом!
— Она всё еще моя мать! Как бы жалко это ни звучало и каким бы слабым я ни казался, но я не смог этого сделать. Я понимал, что она сходит с ума и видит в Тане врага. И я посчитал, что лучшим выходом для всех нас будет, если я уеду с ней в Японию, а Таню оставлю здесь с нашим отцом. Я сделал это, чтобы уберечь Таню.
— Это не оправдывает того факта, что ты…
— Что я?! — сорвался Глеб, потеряв самообладание. — Что я причинял ей боль? Что я причинял боль своей сестре, контролируя ее? Я пытался защитить ее. Ты не представляешь, через что мне пришлось пройти, чтобы уберечь ее. Ты не представляешь, через какое дерьмо я прошел, чтобы у нее было будущее! То будущее, которого она, блять, сама бы хотела! То будущее, которого она заслуживает! То будущее, в котором ее бы не сковывала эта семья!
Что?
На глаза тут же навернулись слезы, из-за которых картинка мира тотчас размылась.
Что только что сказал мой брат?
— Я уехал в Японию вместе с сумасшедшей матерью, хотя хотел остаться здесь! Я начал вставать на ноги и разбираться в семейном бизнесе, хотя мог бы, как ты, прожигать свою жизнь по клубам и тусовкам! — перечислял Глеб свои жертвы. — Я как мог заботился о своей сестре, даже если не говорил этого. Я всё делал ради нее и ее же блага! — на эмоциях кричал брат.
— Когда я узнал, что семья захотела выгодно выдать Таню замуж, я стал искать жениха выгодного больше ей, нежели семье, — продолжил он более спокойным тоном. — Я хотел найти того, с кем Таня начнет нормальную жизнь, кто защитит ее и благодаря кому она освободится от нашей семьи. Таким мне показался Симонов Роберт. Но когда я узнал, что он издевался над Таней, обещал сломать ее после свадьбы и только еще сильнее усложнить ее жизнь… Я сломал его. Я уничтожил его и его семью.
Но он сказал…
— Сейчас же мой выбор пал на Илью, потому что знаю, что он никогда не обидит ее, а его семья примет Таню, как свою родную дочь. Вот истинная причина ее помолвок по расчету — ее свобода! Не выгода, не какой-то там союз компаний, а благополучие моей сестры.
— Я дам ей всё…
— Я позаботился о том, чтобы Таню и словом никто не обижал ни в школе, ни в универе, ни в любой компании, где она появлялась. За ней всегда присматривали мои люди, которые обо всем мне докладывали. Кстати, прими мою благодарность за заботу о Еремееве. Но если бы это был я, у него бы не осталось ни копейки за душой.
— Глеб…
— И ты. Я не знаю, почему моим людям потребовалось так много времени, чтобы сообщить мне, что ты встречаешься с моей сестрой, но я знаю, что ей было больно, когда ты снова предпочел ей своего дружка Орлова. Если бы моя сестра не любила тебя, я бы сделал всё, только чтобы ты отплатил за это пренебрежение.
— Глеб, твою мать, послушай….
