– Ручки моем. Это хорошо, чистые руки, как говорится, чистая совесть. Закройся, я пока пойду, познакомлюсь. И еще. В конце коридора, направо, находится зал. Послушай моего доброго совета – не ходи туда.
Легонько, одним пальцем приоткрыв обитую ДВП дверь, Антон бесшумно ступил в ванную комнату. Остановился за спиной маленького, лысоватого, в больничных шлепанцах, на босу ногу, человечка, любовно и нежно ополаскивающего под мутной от хлорки, струей воды, свои белые, по-детски тонкие ладошки.
Вдоволь налюбовавшись этой безмятежной картиной, Антон, прикрыв кулаком губы издал деликатное:
– Кхе.
Словно получив хороший разряд электричества, мужчина болезненно дернулся, развернулся и увидев перед собой небрежно улыбающегося парня, в черном кожаном плаще, едва не теряя сознание от испуга, привалился спиной к продолжающей мирно журчать раковине.
– Э-э, ты мне только господину Кондратию тут не отдайся, – обеспокоено попросил молодой человек, чей благополучный вид, по представлению Эммануила Валериановича, с одинаковой вероятностью определял в нем как рэкетира-бандита, так и не менее страшного «нового русского».
И тех и других Эммануил боялся одинаково: зло и тоскливо.
– Не отдашься?
С трудом сглотнув неожиданно возникший в горле шершавый ком, мужчина мотнул головой.
– Вот и замечательно, – облегченно кивнул гость.
Искренность этого жеста вселила, почему-то, в сердце Эммануила некоторую смутную надежду.
– В таком случае, выпрямись, пожалуйста, и сделай пол шага вперед. Ты знаешь, на самом деле у меня не хватает слов, чтобы выразить радость от нашей встречи. Поэтому попробую так…
От страшного удара ногой в живот, усиленного во много раз, выплеснувшейся, наконец, яростью, Эммануил Валерианович подлетел примерно на полметра, снеся тощим задом обиженно загремевшую раковину и расплющив свой остренький, с легкой горбинкой нос, растелился на гладком, в мелких щербинках, кафельном полу ванной.
Андрея в прихожей не оказалось. Словно большую поломанную куклу таща за собой слабо перебирающего ногами Валерианыча, Антон прошел в конец коридора, повернул направо.
Андрей стоял там, посреди залитого кровью зала, прямо возле приспособленного под живодерню крючка, что изначально создан был для поддержания огромной, возможно антикварной люстры, и отрешенным взглядом, мимо ТОГО, исполосованного, вспоротого и безжизненного, что висело на несчастном крюке сейчас, смотрел в дальний конец комнаты, покрытый равнодушным, молчаливым полумраком.
