— Инна, поговорим по душам. Помните, когда вы хлопотали о квартире для Петровых и я сказал, что обязательно дадим, — я ее в сердце держу, вы мне остроумно посоветовали: зачем в сердце держать, лучше держите Петровых в новой квартире. Я учел ваше остроумие, и теперь она в трехкомнатной. А сейчас напрягите остроумие и помогите мне.
— А что у вас за неприятности? Чем помочь?
— Неприятности у нас общие. Я сам хочу помочь, в том числе и вам. Зачем вы с Липкиным в этот неприглядный альманах стихи отдали?
— Как зачем? Уж извините меня, но надоело, несешь в издательство невинные стихи — не берут, а из взятых — неугодные строфы вырезают. А в нашем альманахе — я просто в восторг пришла — в предисловии сказано, что принятые произведения не подлежат редактуре, — каждый автор литературно отвечает сам за себя. Это ж какое счастье — никто и буковки не тронул!
— А понимаете ли вы, Инна, что затея эта с противоцензурным предисловием — антисоветская?
— Нет, простите меня, не понимаю. Ничего у нас антисоветского нет, все в рамках партийного съезда. Извините, номер съезда забыла. — Я и вправду забыла, а Феликс решил, что издеваюсь.
— Будет вам извиняться и издевательски острить — номер съезда она забыла! Чем извиняться и так острить, лучше в мое положение войдите. Мне, первому секретарю Московской писательской организации, второй экземпляр альманаха принесли, как этот слепой экземпляр читать?
— Трудно читать, я сама над нашим машинописным толстяком величиной в полстола с большим напряжением нагибалась. А вам-то, конечно, должны были не слепой, а зрячий принести. Конечно, вы первый, и вам — первый. Но уж извините, а зачем вам мучиться, зачем читать? Лучше издайте небольшим тиражом, и все будет видно, — и нам хорошо, и вам без проблем.
— Без проблем? Глупо острите! Да меня уже в МК партии по вашему «без проблем» вызывают. Разве не лучше всем вместе посидеть и подумать, издать отредактированный альманах, а редакторов издательств за излишнюю редактуру немного приструнить? Вместе, вместе нам надо решать, чтоб скандала не вышло. Меня в Секретариат МК партии на неприятный разговор приглашают, а кто вас пригласил в альманах?
— Уж извините, не скажу, раз скандал поднимается вокруг чепухи.
— Вы что дурочку из себя строите? Какая чепуха, если вы «вернисаж», демонстрацию неофициального журнала, затеяли. Поназвали, слышал, всякую окололитературную сомнительную публику, иностранных корреспондентов, да еще для украшения этого позора целый список московских красавиц по совету Ахмадулиной составили! Убедительно прошу, сидите в Малеевке и не вздумайте приезжать на провокационный вернисаж!
— Уж не обижайтесь, Феликс Феодосьевич, и простите, и не мучайтесь со мной, я не предательница, все пойдут на вернисаж, и я как все.
И тут представьте себе, его бархатистый, хоть погладь, голос резко меняется, и я вижу, хотя по телефону не видно, не того благодушного, с лицом цвета сметаны, которая к бородке стекала, когда он в Коктебеле мне на дельфинов указывал, а жестокого шантажиста. Знаете, что он прежде, чем бросить трубку, прошипел? Так вот знайте: «Как все? Но не у всех, Инна Львовна, дочь — писательница. Ослушаетесь, Инна Львовна, не примем вашу Лену в союз писателей, документы ее в приемной комиссии, не дадим ходу!».
Вот и Гинзбургу Липкин растолковывал: мол, никакой антисоветчины, мол, даже изначальное условие было — приносить в альманах то, что можно спокойно и в «Советском писателе» показать. Но редактора там такие, как Егор Исаев, безграмотные. Далеко за примером не то что ездить — ходить не надо. Когда у Лиснянской готовился к изданию «Виноградный свет», Исаев отклонил «Руфь» — кто такая? Ах, из Библии, говорите? Неизвестен мне подобный десятисортный персонаж! Видимо, Липкин хотел образованного Гинзбурга смешным примером привести в чувство, — как-никак «Вагантов» перевел.
А Гинзбург в чувство не пришел, хотя от подобной дремучести редактора и пень развеселился бы. Гинзбург угрюмо гнул свое, нет, только послушайте, что загнул: «Думайте, думайте, как выйти из положения. Вас объявят агентами ЦРУ, если не раскаетесь, не отмежуетесь». «Ах так, Лёвка, вот ты чем грозишь? — кричу я уже на весь коридор. — Сегодня же не только всем нашим расскажу, но и иностранным корреспондентам позвоню, что ты назвал нас агентами ЦРУ».
Представляете, тут он весь сник, подошел ко мне, а я ему уже дверь раскрыла, чтоб убирался, и шепчет опавшим голосом: «Я это — между нами, и не болтай про меня. Я же добра хочу». Да, он хотел добра, только не нам, а себе. Вечером по «Немецкой волне» о нем мы услышали передачу — смелый, порядочный Лев Гинзбург многое делает для немецкой культуры и для русских собратьев — писателей и переводчиков. Значит, ждал он этой передачи со дня на день и потому испугался, как бы я, дурочка, своим языком бескостным ее не сорвала, вот и упал голосом: между нами… не болтай… А я-то никаких корреспондентов и не знаю, сами понимаете, на понт взяла.
