Она была одета в меха, но такого небывалого великолепия, какое Киту и не снилось. Ее шубка с откинутым назад капюшоном отливала бледным серебром. Сапожки с, подошвами из моржовой кожи были сшиты из серебристых рысьих лапок. Рукавицы тоже были бледно-серебристого цвета и блестели на морозном солнце. И из этого серебряного сияния подымалась гибкая нежная шея, поддерживавшая головку с розовым личиком, синими глазами, маленькими ушками, похожими на Две розовые раковины, и пышными каштановыми волосами, припудренными инеем и усеянными снежинками.
Кит смотрел на нее, как во сне. Наконец, очнулся и торопливо снял шапку. Изумление в ее глазах сменилось улыбкой, и быстрым движением скинув рукавицу, она протянула ему руку.
— Здравствуйте, — произнесла она, со странным приятным акцентом. Голос, серебристый, как ее меха, поразил слух Кита, привыкшего к хриплым голосам индианок.
Кит пролепетал несколько фраз — жалкий отголосок тех далеких времен, когда он вращался в хорошем обществе.
— Я рада с вами познакомиться, — продолжала она медленно и неуверенно, и на щеках у нее играли ямочки. — Простите мой плохой английский язык. Я такая же англичанка, как и вы. Мой отец шотландец. А мать моя умерла. Она была француженкой и англичанкой и чуть-чуть индианкой. Ее отец был большим человеком в компании Гудсонова залива. Бррр! как холодно. — Она натянула рукавицы и стала растирать свои побелевшие уши. — Пойдемте к костру и поболтаем. Меня зовут Лабискви. А вас как зовут?
Так Кит познакомился с Лабискви, дочерью Снасса, которую Снасс называл Маргарэт.
— Моего отца не зовут Снассом, — объяснила она. — Снасс, это только его индейское прозвище.
Многое узнал Кит за несколько дней, пока охотничий лагерь передвигался вслед за стадом карибу. Это были те самые дикие индейцы, от которых много лет тому назад бежал Эптон. Сейчас они находились в западной части своих владений, но летом отправлялись на север и по обрамляющим Ледовитый океан тундрам доходили до самой Лусквы. Какая река называлась Лусквой, Кит не мог узнать ни у Лабискви, ни у Мак-Кэна. Иногда Снасс
— Она принадлежала экспедиции Миллисэнта и Эбдюри, — сказал Киту Снасс.
— Да? Я помню. Они охотились на мускусных быков. Спасательная экспедиция так и не нашла их следов.
— Их нашел я, — сказал Снасс. — Они оба были мертвы.
— До сих пор никто не знает об их судьбе.
— И никто ничего не узнал бы, — с вежливой улыбкой заявил Снасс.
— Вы хотите сказать, что, если бы они были живы, когда вы их нашли…
Снасс кивнул головой.
— Они жили бы со мной и с моим народам.
— А ведь Эптону удалась удрать, — задорно сказал Кит.
— Что-то не помню я такого имени. Когда это было?
— Четырнадцать или пятнадцать лет тому назад, — ответил Кит.
— Так, значит, ему удалось выбраться! Вы знаете, я вспоминал о нем. Мы прозвали его Длиннозубом. Он был сильный человек.
— А десять лет тому назад через вашу страну прошел Ла-Пэрль.
Снасс отрицательно покачал головой.
— Он нашел следы ваших стоянок. Это было летом.
— Тогда все ясно, — ответил Снасс. — Летом мы уходим на сотни верст к северу.
Но, несмотря на все старания, Киту ничего не удавалось узнать о той жизни, которую Снасс вел до своих полярных скитаний. Он был образованный человек, хотя за последние годы не читал ни книг, ни газет. Он не знал ничего, что делается на белом свете, и не желал знать. Он слышал о появлении золотоискателей на Юконе и Клондайке, но они никогда не заходили на его территорию и не беспокоили его. Внешний мир для него не существовал. И он терпеть не мог, когда говорили о нем.
Даже воспоминания Лабискви не могли помочь Киту разрешить этот вопрос. Она родилась в охотничьем лагере. Мать ее умерла, когда ей было шесть лет. Лабискви считала ее удивительной красавицей — это была единственная белая женщина, которую она видела. Она говорила о ней с тем же задумчивым видом, как и об огромном внешнем мире, дверь в который была навеки заперта ее отцом.
Энтон однажды в разговоре сказал одной индианке, что мать Лабискви была дочерью какого-то крупного служащего Компании Гудсонова залива. Впоследствии индианка рассказала об этом Лабискви. Но имя ее матери так и осталось ей неизвестным.
От Мак-Кэна узнать что-нибудь было невозможно. Этот человек терпеть не мог приключений. Жизнь дикарей была ужасна, а он уже девять лет жил этой жизнью. Попав в Сан-Франциско на китобойное судно, он вместе с тремя товарищами дезертировал с него на мысе Барроу. Двое из них умерло, а третий бросил его во время ужасного пути на юг. Два года жил он у эскимосов, не имея смелости отправиться в дорогу, и наконец — в нескольких днях пути от поста Компании Гудсонова залива — попал в руки снассовых охотников. Это был маленький глуповатый человечек с больными глазами. Все разговоры его сводились к мечтам о возвращении в родной Сан-Франциско, чтобы снова заняться милым его сердцу ремеслом каменщика.
