Хватит ныть. Начни просить полностью

– Спасибо вам… да, простите. Вы так добры ко мне. А можете поймать такси и поехать со мной? У меня нет с собой денег, но мой дом находится прямо за углом. Мне нужна будет ваша помощь, чтобы зайти в дом и заплатить водителю.

Три женщины посмотрели друг на друга, а потом на меня, затем опять друг на друга.

– Эм… нет, – сказали они одновременно.

– Но, может, мы как-нибудь еще можем помочь? – сказала одна из них.

Я была ошарашена. И оскорблена.

– Вы уверены, что не хотите, чтобы мы вызвали скорую? – сказала одна из женщин.

Неужели они думали, что я… воровка? Обманщица? Тридцатипятилетняя женщина в спортивной одежде с вывихнутой лодыжкой на улице в Шотландии. Мы не были героями диккенского романа, черт вас побери.

Одна из них, по крайней мере, помогла мне доковылять до такси, и я осталась на попечении у водителя, который довез меня, взял за руку и довел через входную дверь до кухни, я поблагодарила его и дала двадцать фунтов чаевых.

– С тобой все в порядке, милая? – доброжелательно спросил он. Я знала, что отвратительно выгляжу. – Уверена?

– Да, все хорошо, правда. Хорошо. Я в порядке. Спасибо вам огромное.

Он ушел и закрыл за собой дверь.

Я облокотилась на раковину, облила ногу холодной водой и начала безудержно плакать. В тот момент я не могла понять, что болело больше… лодыжка или сердце.

Брене Браун написала:

«В 2011 году Национальный институт по проблемам злоупотребления наркотиками проспонсировал исследование, в котором говорилось, что для мозга физическая боль и болезненный опыт социального отказа причиняют боль в одинаковой степени… Достижения в неврологии подтверждают то, что мы всегда знали: эмоции могут ранить и причинить боль. Описать эмоциональную боль так же трудно, как и иногда определить физическую боль. Особенно сложно со стыдом, потому что оно не терпит лишних слов. Стыд не терпит, чтобы о нем говорили».

Я гуляла по Эдинбургу на костылях. Во мне творился эмоциональный хаос. Более того, у меня была задержка.

Пока Нил ждал за столом, я воспользовалась тестом на беременность в туалете ресторана, я подождала и с удивлением, и с долей облегчения посмотрела на результат.

– Так вот почему я стала сумасшедшей. Это все гормоны. Я беременна.

Вдруг все мое беспокойство по поводу того, брать ли займ у мужа или нет, и являлась ли я сумасшедшей из-за того, что у меня вообще возникла такая проблема, куда-то улетучилось. Какое значение имело то, что у меня не хватало денег и что я могла взять их у него? Я вынашиваю его ребенка. Нил и я ушли из ресторана и направились домой, там мы двенадцать часов пролежали в обнимку на кровати, в шоке.

Только на следующее утро мне вспомнился вопрос медсестры. Я начала искать в Интернете информацию об антибиотике, который я пила. Беременным женщинам его принимать строго запрещено. Он может вызвать врожденные пороки у ребенка.

Я позвонила семейному доктору.

– Это не очень хорошо, Аманда. Очень опасно. Особенно в первом триместре. Этот антибиотик блокирует действие фолиевой кислоты, которая жизненно необходима зародышу в начале беременности.

– Что значит опасно? – спросила я. – Насколько? Насколько плохо?

– Очень, очень плохо, – он находился в нерешительности. – Как твой доктор, я боюсь, что должен посоветовать тебе прервать беременность.

Мы с Нилом провели несколько тяжелых дней в кровати, разговаривали, пытались смириться с решением. Я много плакала.

День аборта был сущим адом: я не помню всего. Я лежала на больничной койке в Эдинбурге, выпила таблетку, которую мне прописали. Меня рвало, я спала, просыпалась, меня опять рвало, у меня не было сил, мое тело и сердце болели. Я не знала, что чувствовать.

Все это время Нил сидел со мной, держал мою руку, он не сказал ни слова.