— У меня есть ты, — пожимает плечами девушка.
Она в точности повторяет сценарий, предсказанный полковником, — понимает Мирон. — Только у него речь шла о матёром, повидавшем жизнь главе якудза, а не о молоденькой девчонке в трусиках «Хело Китти».
— Если он успел, если он стал… призраком в Сети, — говорит Мирон. — Вряд ли захочет принять близко к сердцу мои мучения.
— Просто он не сталкивался со мной, — улыбается Амели. — Я умею быть медленной, и нежной… даже снимая кожу с пальцев.
— Я это уже слышал, — говорит Мирон. — От Хидео. Кажется, это было вечность назад — на прошлой неделе. И… Ах да. Хидео теперь мёртв. Впрочем, как и Ясунаро.
Смех Амели он слышит будто издалека. И вторит ей — видимо, наконец-то подействовала травка…
Продолжая смеяться, Амели упирается ему коленом в пах и давит так, что глаза выпучиваются из орбит.
А потом делает укол. Старомодный пластиковый шприц в её руке выглядит совсем неопасно, жидкость в нём переливается электрическим зеленым светом.
Игла входит в шею без препятствий, боль почти не чувствуется. Нажимая на поршень, Амели издаёт сладострастный стон.
— Что это? — хрипло спрашивает Мирон. Он уже чувствует, как кровь начинает буквально закипать в венах. Сердце глухо бухает в ушах.
— Это усилит твой сенсориум до предела, — говорит ему на ухо девушка, по коже Мирона распространяется сладкая дрожь. — Я могу довести тебя до оргазма, просто подув на кожу, а могу убить, легонько укусив — ты умрёшь от болевого шока. Итак… Что выбираешь?
Мирон начинает считать функции. На этот раз — не названия месяцев, а имена знаменитых физиков, начиная с Марии Кюри.
Он считает громко, вслух, прикрыв глаза и тихонько покачиваясь на стуле. Движения причиняют нестерпимую боль — ремни, которые связывают запястья, уже натёрли кожу и жжение распространяется по всему телу. Горит каждая клеточка.
Но это отвлекает. О, как это отвлекает от волнующих, искусительных движений, которые совершает Амели.
На фоне закрытых век мелькают короткие кадры: лицо Мелеты, всё в серебряных колечках, короткий ёжик волос на висках, маленькие розовые уши… Их сменяют чёрные волосы Амели, её чувственные губы, её улыбка, одновременно порочная и невинная… Обе девушки сливаются в одну, некую квинтэссенцию всех девушек, когда-то даривших ему наслаждение и боль.
Боль от утраты, страх одиночества, горечь пирровой победы.
Функции не помогают. Мирон чувствует влагу на своих щеках, боль в паху, огромную дыру в сердце, он слышит свой голос, который соглашается на всё. Голос, который выдаёт все тайны и делиться самым сокровенным, что есть у него на сердце. Он хочет, чтобы этот голос замолчал, но не знает, как это сделать…
— Хватит! — наконец кричит он. — Я отведу тебя к Платону. Попробую отвести.
В конце концов: ну что он теряет? Если брат успел перебраться в Плюс и закрепился там — он контролирует ситуацию. Вот пусть сам и ищет выход…
Открыв глаза, он видит перед собой Амели. В той же позе, что и в начале. Нога в высоком сапоге постукивает по полу, кожаная юбка, туго обтянувшая бедра, негромко поскрипывает. Короткая меховая курточка распахнута на груди — сквозь тонкую ткань майки видны тёмные соски… В пальцах — зажженная сигарета.
Будто и не было ничего.
— Нужен какой-нибудь интерфейс входа в Плюс, — борясь с дрожью в голосе, говорит он. — Нужно, чтобы ты оставила меня в покое хотя бы на пять минут — чтобы я смог отыскать брата…
Она размышляет, покусывая нижнюю губу, затем кивает. Поворачивается на одном каблуке, уходит — помещение тянется вдаль, теряясь в сумерках.
Мирон не видит, что там дальше, и не может угадать, что это за место. Похоже на брошенную автостоянку, или закрытый корт для пин-бола. Но ведь люди не любят собираться вместе. Места для массовых сборищ давно перестроены, заполнены сотовыми жилищами или отданы под фабрики соевый продуктов.
В помещении — Мирон только сейчас это заметил — толстым слоем лежит пыль. Она везде: на полу, вокруг его ног, на стенах — свешивается длинными хвостами из трещин и выемок, на редких колоннах… Где-то ритмично капает вода. В воздухе — запах сырой плесени.
Если она не вернется — я так здесь и окочурюсь, — понимание настигает внезапно, как головная боль. — Здесь годами никого не бывает. Следы, что оставила Амели — единственные. Кричать бесполезно, стены толстые, как в бомбоубежище…
Это и есть древнее бомбоубежище, — доходит до него. — Во времена холодной войны их строили повсеместно, под школами, супермаркетами — любыми зданиями, которые могли вместить много народа… Потом о них забыли. Как о пережитке мрачной эпохи, когда всё висело на волоске. Но вирус, который выкосил половину населения, всё расставил по своим местам. Дал понять: человечество и так недалеко ушло от грани вымирания, и не стоит нарываться самим.
Наверное, здание с бомбоубежищем принадлежит её семье. Стоит где-нибудь на охраняемой территории… А значит, шансы на побег или помощь извне — исчезающе малы.
