Мирон чувствовал, как его ноги медленно затягивает в пучину трупов. Они уже доходили до колен, мёртвые волосы неприятно щекотали босые ноги, окоченевшие конечности сдавливали щиколотки и наползали всё выше.
— М нен ужент вой б рат. Ядолж ен найт и ег оиуб итьит огд а яот пущут ебя.
— Я не буду тебе помогать.
— Т огд ат ы умр ёш.
Трупы стали наползать быстрее, они поднимались уже до пояса. Мирон чувствовал, как перехватывает дыхание от вони разложения, он дрожал от омерзения и холода. И вдруг в бесформенной чёрной куче мелькнуло что-то красное. Взгляд сразу зацепился за предмет.
Не обращая внимания на трупы, расталкивая их руками и отбрасывая ногами, Мирон полез к этому красному пятну. Глянцевый бок сверкнул на тусклом солнце.
Это был огнемет.
Выдернул его из толщи рук и ног, Мирон навёл раструб на чёрную фигуру с косой и нажал на гашетку.
Такого впечатляющего результата он не ожидал. Фигура занялась сразу, с головы до ног, как факел. Чёрный дым повалил жирными клубами, запахло гарью. Птицы, что кружили вокруг головы Сонгоку, стали пикировать на Мирона, норовя вцепиться острыми клювами в руки и отобрать огнемет. Он поливал птиц струей пламени и они падали на горы трупов, как шутихи. Там и сям занимались пожары.
Горящая фигура сделала шаг, другой, нависла над Мироном… Отбросив огнемет, он побежал. Спотыкаясь о твёрдые, как колодки, конечности мёртвых людей, он прокладывал себе путь подальше от очагов огня, а с неба, как бомбардировщики, пикировали птицы.
— Плато-о-он! — не выдержав, заорал Мирон. — Где ты, твою мать?..
Одна из птиц умудрилась вонзить клюв ему в руку, прямо в ладонь. Обхватив здоровой рукой на удивление тощую шею птицы, он сломал её и отбросил мёртвую тушку за спину. Осмотрел ладонь.
В дыре долго не появлялась кровь. Он видел обнаженные кости, синюшные трубочки вен, тонкие, похожие на белесые корни, нервы… И тут его разобрал смех.
К чему все трепыхания? К чему борьба? Если он не выберется в Минус в ближайшее время, подействует нейротоксин, который ввела ему Амели. Возможно то, что он видит сейчас — не более, чем глюки агонизирующего сознания.
Наконец, кровь заполнила отверстие, набухла тяжелой каплей и упала вниз. Проследив её полёт, Мирон увидел под ногами голову Платона. Она лежала одна, совершенно отдельно от остального тела. На чистый высокий лоб капала его кровь.
Секунду Мирон смотрел в мёртвое лицо брата, ничего не понимая. Как он мог здесь оказаться? Почему он среди трупов?
А потом голова Платона открыла глаза — за ними оказались пустые, выеденные червями глазницы — и сказала:
— Никому нельзя верить. Даже себе. Мне — можно… — Мирон вздрогнул. — Здесь всё ненастоящее, брат. Всё это нарисовано. Верь мне.
Мирон закрыл глаза. СГА. Вот что ему сейчас нужно: синдром гиперреализма. Знание пришло как волна, затопило разум, очистило его от трупной вони и позволило сосредоточиться.
Открыв глаза, он оглядел поле и вдруг… увидел всё в другом свете. Пылающая фигура Сонгоку представилась набором вокселей, трупы — не очень умелыми, примитивными набросками, а птицы превратились в чёрные точки на экране. Запах гари и смерти исчез. Сквозь него пробился свежий, железистый запах крови. Он заполнил ноздри и рассыпался горячими искрами на языке.
— Всё это ненастоящее, — сказал Мирон и вынырнул в Минус.
Рядом лежала Амели. Голова её бессильно свешивалась на бок, руки разметались по красному, потемневшему от крови плюшу.
Сдёрнув с головы присоски, Мирон сел и осмотрел себя. Кровь, залившая покрывало, так же залила и его рубашку. Текла из носа, — понял он, пытаясь обтереться сухим рукавом.
И услышал негромкий кашель рядом с собой. Поднял взгляд… В кресле рядом с кроватью сидел пожилой человек. Он сидел, положив одну ногу щиколоткой на колено другой, выставив на всеобщее обозрение натёртый до блеска ботинок и серый, в чёрную полоску, носок.
Мирон так и уставился на этот ботинок, на его безупречно белую подошву, не смея поднять взгляд на старика. Почему-то он уже догадался, кто это был.
— Ну здравствуйте, господин Орловский, — негромко сказал старик. — Я — Такеши Карамазов.
2.13
Времена меняются.
— Прежде всего, позвольте принести извинения за поведение моей внучки, — сказал старик, всё так же спокойно глядя на Мирона.
— Почему-то мне не кажется, что это ваша вина, — вежливо ответил тот.
Вся его ненависть, вся злость вдруг улетучилась. Может, ярость была растрачена на Сонгоку, а может, увидев своего врага вблизи, заглянув ему в глаза, услышав спокойное, чуть свистящее дыхание и осознав, насколько Карамазов стар, Мирон понял, что ненависть была несколько надуманной.
Он специально придумал себе противника, чтобы хоть во что-то верить. Чтобы было к чему стремиться.
