Братья пригнулись. Мирон почувствовал, как по спине замолотили мелкие камушки. Воздух наполнился плотной вонью гниющей рыбы.
Возможно, это и есть тот хвалёный военный ледоруб, — мелькнула мысль. Мелькнула — и пропала. Отвлекаться стало некогда, потому что в воздух, навстречу левиафану, поднялся дракон. Выставив грудь, как щит, он налетел на громадного монстра, их шеи переплелись, зубы вонзились друг другу в глотки.
— Ну капец, — подумал Мирон. — Еще один такой ледоруб — и нам хана.
Вокруг него, вспыхивая красным, зеленым, оранжевым, начали появляться фигуры. В первый миг Мирон решил, что это — вражеские программы. Посланы добивать побежденных… Но затем он узнал хрустальный ацтекский череп и рассмеялся.
— Ты видишь, — закричал он в небо. — Они не бросили тебя!
Дракон только сжал челюсти и… откусил голову левиафану. Из обрубка шеи хлынула кровь. Она загорелась сама собой, прямо в воздухе, испуская чёрный удушливый дым.
Дракон отлетел, а левиафан, как подбитый бомбардировщик, рухнул куда-то за горизонт.
Мирон огляделся. Хрустальный череп посылал в чёрных тварей синие молнии, пылающий иероглиф модернизировался в утыканную стальными клинками колесницу и носился по равнине, издавая лёгкий звон и шелест отсеченных конечностей. Из-под ножей летели фонтаны крови.
Каменная глыба, сгруппировавшись в шар, оставляла в рядах тварей целые просеки. Шагающее горящее дерево поджигало их своими ветками.
Мирон издал победный клич и бросился в самую гущу сражения. На время он забыл обо всём. Забыл о ждущем в Минусе профессоре, о брате, об окружающих его бойцах… Он понял, что соскучился по такой вот сече — без страха, без усталости, без сомнений…
И вдруг перед глазами появились лежащие на белом песке тела. Как скорчившиеся от жара паяльной лампы личинки. Шафрановые рясы, коричневые пятна крови…
А потом он увидел другие тела. Затянутые во всё чёрное, с белыми и чистыми клинками в мёртвых руках. На телах чернели раны — оставленные его мечом.
Он замер. Меч сделался тяжелым, словно чугунный лом. В висках застучало.
Захотелось выбросить из головы всё. Все эти воспоминания, которые давили нестерпимым грузом, неподъёмной тяжестью. Они пригибали к земле, не давали вздохнуть и расправить плечи.
Он поднял голову и посмотрел на небо.
Дракон упоённо носился в небесах, поджигая тварей. Чудовище больше не казалось усталым и побежденным. Пламя его было голубым и чистым, как огонь ацетиленовой горелки.
Волоча ноги, он стал выбираться из центра битвы. Перешагивая через тела, оскальзываясь в лужах крови. Но казалось, конца и края побоищу просто нет.
Сцепив зубы, закрыв глаза, еле сдерживая тошноту, он всё же выбрался на кромку сражения, и тогда его вырвало. Прозрачной водой, горькой, как целый колодец слёз.
Мысленное усилие — и рядом вновь стоит мотоцикл. Не такой новый, как в начале. Покрышки посерели от пыли, протекторы облысели. Седло больше не выглядело таким удобным, а хромированные детали потрескались и потускнели.
Взобравшись в седло, он долгую минуту смотрел на битву — дракон в небе поджаривал последние островки сопротивления — и наддал газу.
Всё наращивая скорость, он нёсся, куда глаза глядят, забыв обо всём. Забыв о Мелете, о брате, о профессоре — даже о себе самом.
Он больше не был Мироном Орловским, не был Кровавым Точилой, не был Божественным Диомедом… Память наконец-то сжалилась и позволила забыть всё, что случилось в эти нелёгкие недели, месяцы и годы.
Отныне он просто едет по выжженной равнине, чувствуя, как в глаза светит заходящее солнце, а в грудь дует горячий ветер.
Отныне он был никем.
2.17
Второй поворот направо, а дальше прямо, до самого утра.
Он не знал, сколько прошло времени — просто не следил за ним. Ехал, сколько хватало сил, затем останавливался, падал с байка и засыпал. Когда хотел есть — появлялась еда. Пластиковые упаковки с сэндвичами, самогрейки с кофе, иногда — картонки с коричневыми, почти настоящими кусочками мяса в остром соусе. Впрочем, вкуса он тоже не замечал. Жевал, запивал, спал, садился на байк и ехал дальше.
Ничего не менялось. Долина, чёрная и покрытая мелким одинаковым щебнем, расстилалась насколько хватало глаз. Вечные сумерки скрывали горизонт. Солнца или луны он не видел — просто не думал, не вспоминал о них, и они не появлялись.
Ему нравилось слушать рёв двигателя, шум покрышек по песку. То, как горячий ветер бьёт в лицо, шевелит волосы, как мелкие песчинки забиваются под одежду и натирают кожу. Это давало ощущение бытия. Придавало существованию хоть какой-то смысл.
Временами он развлекал себя мыслями о том, что в любой момент может остановиться, повернуть назад, найти то, что поможет ему вспомнить. Но в глубине души понимал, что не сделает этого.
То, что гнало его вперед, было сильнее.
Но однажды утром, проснувшись, он понял: что-то изменилось.
Огонь. Полузнакомое слово всплыло из глубин подсознания. От него исходили знакомые эмоции: опасность, страх — и в то же время: тепло, уют, защита…
