– А я тебя не просил, – разозлился Мирон. – Ты обещала вывести меня на поверхность, а не в этот… морг.
– Но ты должен. Платон сказал…
– Опять Платон! Ты же его никогда не видела, откуда ты можешь знать, что он сказал, а что – нет?
– Он говорит с Уммоном. А Уммон передаёт нам. Ну давай, что тебе стоит? – в голосе её прорезались просительные нотки. – Это не займёт много времени… И там чисто. Честное слово.
– Ладно, – он давно понял, что сдался. Никогда не умел спорить с женщинами… – А ты что будешь делать?
– Ничего, – серебряные колечки в брови удивлённо дрогнули. – Просто подожду.
Одна мысль, что Мелета может куда-нибудь уйти, пока он будет находиться в коробке, чуть не заставила Мирона отказаться. Нужно этому Уммону – пусть сам выходит и говорит.
Кивнув девушке, он опустился на колени и пополз внутрь. Вперед, в кроличью нору… – пронеслось в голове полузабытое воспоминание из детства. Помниться, Платону очень нравилась эта книжка.
Внутри, вопреки ожиданиям, было даже уютно. Под потолком – стенкой картонной коробки – горела лампочка, обернутая самодельным абажуром. Звёздочки, вырезанные в тонкой рисовой бумаге, создавали неуловимый эффект праздника. Волшебства. К тому же, пахло внутри приятно, ванилью и корицей.
Рождественский пирог, – всплыло еще одно воспоминание. Отец не любил рождества. Говорил, что справлять бессмысленный ритуал, когда сути праздника уже никто и не помнит – пустая трата времени. Но мама всегда пекла пироги на седьмое января. Говорила, что холодным январским утром нет ничего лучше кусочка сладкого пирога с чашкой какао…
Устроено в коробке тоже всё было с претензией на уют: аккуратно застеленный клетчатым пледом спальник у одной стены, на полу – другой стенке коробки – полосатый синтетический коврик, из таких, что можно мыть сколько угодно, они даже не намокают. Облил водой – и стели на место. Вдоль дальней торцовой стены – крошечный столик-поднос на складных ножках и старушка с белоснежными буклями. Она сидела, скрестив ноги по-турецки, в одной руке – электронная трубка, в другой – китайский веер из бамбуковых плашек. Одета старушка была в пожелтевшее от долгой носки кимоно с узором из хризантем. Ручная работа, – с удивлением распознал Мирон. В любом музее за эту тряпку могли отвалить целое состояние…
От трубки, которую курила старая леди, и распространялся этот ванильный дым – она как раз поднесла мундштук к морщинистому и коричневому, словно кофейное зернышко, лицу и выдохнула густой и белый, как её кудряшки, клуб пара.
– Здравствуйте, – сказал Мирон, усаживаясь на коленки в другом торце коробки. Между ними оставалось еще добрых два метра – гигантское расстояние. Старушка подмигнула прозрачным, как весенний ледок, глазом и улыбнулась.
– И тебе не хворать, – изо рта выплыл еще один клуб дыма.
Что-то в интонации, в том, как она подмигнула, как двинула рукой и наклонила голову, было знакомое. Такое, что ошибиться было почти невозможно…
– Платон? – он сам удивился, когда вырвалось имя брата. Будто язык знал ответ еще до того, как его обдумает мозг.
Старушка подмигнула еще раз. Когда она растянула губы в улыбке, стало видно, что во рту у неё – один единственный зуб. Голые десны поблёскивали почти неприлично, и Мирон отвёл глаза. В век доступности и дешевизны имплантов обходиться без зубов ему казалось чем-то вроде мазохизма.
– Но… Как такое возможно? – спросил он еще раз. Может, это ошибка. Может, старая кошёлка решила его надурить?
Старушка наклонила голову, на шее её что-то металлически блеснуло. Не удержавшись, Мирон подполз поближе и увидел за ухом, на смуглой коже, россыпь шунтов и разъёмов. В один из них был вставлен толстый чёрный кабель, который исчезал под клетчатым пледом, наброшенным на спальник, и судя по всему, тянулся куда-то наружу, за пределы коробки.
– Офигеть. Нейрошунтирование! Как такое возможно?
– Это устаревшие технологии, – сказал голос старушки с интонациями Платона. – Точнее, так и не получившие большого распространения. Слишком быстро японцы изобрели Плюсы. Контакт через барабанную перепонку является более надёжным и менее…
– Да, да. Я тоже живу в этом мире, помнишь? – привычка брата читать лекции по любому поводу могла довести до белого каления. – Что ты здесь делаешь?
– Разговариваю с тобой.
Он закрыл глаза и посчитал до десяти. Навыки общения с братом он всё-таки подрастерял…
– Почему надо было встречаться в этом Богом забытом месте? Почему нельзя было пересечься в Плюсе, как в прошлый раз?
– Плюс нынче стал опасным для таких, как я. К тому же здесь – самое приватное место из тех, что мне известно.
– Отлично. С этим мы разобрались. Теперь скажи, ЗАЧЕМ мы здесь встречаемся?
– Ты должен для меня кое-что сделать, и об этом никто – абсолютно никто – не должен узнать.
Мирон усилием воли подавил инстинкт сопротивления.
Чтобы побыстрее убраться из этой вонючей дыры, лучше всего молча выслушать, что говорит Платон, согласится, а затем… Затем выбраться на поверхность и подумать, как убраться отсюда подальше.
