Кибернетическая гипотеза полностью

Общая ошибка Маркса и Батая с их категориями «рабочей силы» и «издержек» заключалась в том, что они выносят силу, которая могла бы перевернуть систему, за пределы круговорота рыночных потоков, в до-системное поле, в то, что существует и до, и после капитализма, – у одного естество, у другого первичная жертва, – эта сила должна была стать рычагом, позволяющим мыслить бесконечные превращения капиталистической системы. В первом номере “Le Grand Jeu”³⁹ проблема отказа от равновесия подаётся в более имманентных, хотя и несколько двусмысленных понятиях: «Эта сущая сила не может остаться без приложения в космосе, который набит битком и где всё действует и противодействует. Только незаметный рычаг, клапан должен вдруг направить поток насилия в другое русло. А точнее, в параллельное русло, но, благодаря внезапному смещению, уже в другой плоскости. Его мятеж должен стать Незримым Мятежом». Речь не просто о «невидимом восстании миллиона умов», как думал небожитель Трокки. Сила того, что мы называем «экстатической политикой», не от выхода за пределы, а от сдвига, небольших вариаций, завихрений, которые изнутри системы локально подталкивают её к точке разбалансировки, и от силового напряжения, которое ещё есть между формами-жизни, несмотря на попытки его снизить. Точнее, она возникает от желания, переполняющего поток, поскольку питает его, оставаясь для него непроницаемым, проходит под его струями и иногда замирает, реплицируясь между формами-жизни, которые выполняют в ситуации роль аттракторов. Как известно, в природе желания – не оставлять за собой следа. Вернёмся к тому, в какой момент равновесие системы может пошатнуться: «Вблизи точек бифуркации, – пишут Пригожин и Стенгере, – где у системы есть “выбор” между двумя режимами, и она, собственно говоря, не находится ни в одном из них, отклонение от общего закона абсолютно: флуктуации могут достичь того же порядка величин, что и средние макроскопические значения. […] Области, разделённые макроскопическими расстояниями, согласуются: скорости происходящих там реакций подстраиваются друг под друга, и отзвуки локальных событий прокатываются таким образом по всей системе. Здесь мы наблюдаем поистине парадоксальное состояние, бросающее вызов всем нашим “догадкам” о поведении множеств: в этом состоянии малые различия совсем не стираются, а безостановочно сменяют друг друга и множатся. Безразличному хаосу равновесия приходит на смену творческий хаос, плодотворный хаос, как говорили древние, способный порождать различные структуры».

Было бы наивно напрямую выводить из этого научного описания возможностей беспорядка новое искусство политики. Ошибка философов и вообще всякого мышления, которое не признаёт роли желания в собственном развитии и самом своём высказывании, заключается в искусственной постановке себя где-то над теми процессами, которые она объективирует, даже когда идёт от опыта; чего не избегают, впрочем, и Пригожин со Стенгере. Эксперимент, который ещё не есть полученный опыт, а лишь процесс его получения, ставится внутри флуктуаций, среди шумов, подстерегая бифуркации. Общественно проявляющиеся события, если они достигают достаточной значимости, чтобы влиять на общие судьбы, не выводятся из простой суммы индивидуальных поведений. И наоборот, индивидуальное поведение уже не влияет на общие судьбы. Тем не менее остаются три стадии, которые объединяются в одну, и хотя они не представлены, они ощущаются самими телами как непосредственно политические проблемы: я имею в виду увеличение актов нонконформизма; усиление желаний и их ритмическую согласованность; подготовку территории, раз уж «флуктуация не может сразу охватить всю систему. Сперва она должна установиться в некоторой ограниченной области. В зависимости от того, находятся ли размеры начальной области флуктуации ниже или выше критического значения […], она либо затухает, либо распространяется на всю систему». Значит, существуют три проблемы, которые требуют действий по антиимпериалистическому наступлению: проблема силы, проблема ритма, проблема импульса.