Хуже того, его поместили в одиночную палату. «Это, — говорят, — к вашему же благу, поскольку палата прямо напротив сестринского поста, так что без присмотра вас точно не оставят. Чуть что, зовите»
Вначале Евгеньич держался. День ушел на игру в города с самим собой. День на освоение художественного свиста. Увы, совершенства в данном искусстве достичь не удалось из-за поступивших жалоб.
Два дня потребовалось, дабы разгадать все кроссворды, что нашлись у сестры на посту. С книгами в их отделении и вовсе была напряженка. Удалось достать лишь пару женских журналов, да краткий справочник по клинической хирургии. Роман Евгеньевич их добросовестно прочитал от корки до корки. Дважды.
Потом пытался перестукиваться с соседом по ту сторону стены, но тому быстро надоело, да и азбукой Морзе сосед явно не владел.
Научился Евгеньич из бумажной салфетки складывать лебедя. Совсем скоро к величайшей его гордости на тумбочке красовалась целая стая белоснежных птиц. Правда суровая санитарка заставила ваятеля усомниться в наличии у него задатков художника, сказав: «Что это за змеиный выводок тут у вас. Непорядок».
Потом он вспоминал все стихи из школьной программы и декламировал их с выражением. Пел строевые песни, но опять-таки не долго. Прибежала бледная медсестра и умоляла не пугать её больше.
— Смартфонов в те времена не было, как и Интернета, — пояснил Кий, — однако с самого первого дня наш несчастный пациент умолял всех сестер и врачей принести ему телевизор в палату. Но телевизор был один на весь этаж, да к тому же в крошечной палате Евгеньича его просто некуда было поставить.
Посетители его не баловали. Впрочем, в первый же день пришел директор ГорЗеленХоза. В правой руке — букет пионов с одной из городских клумб, в левой — мы с братцем.
— Да, — улыбнулся Киборг, — Роман Евгеньевич правда недвусмысленно дал понять, что ни в том, ни другом не нуждается. Но директор мигом водрузил цветы в трехлитровую банку, а нас прибрал под кровать. «Сейчас, — говорит, — не надо, а при выписке пригодятся».
Пару раз больного навещал брат с домашними гостинцами. Но я так понял, особой теплоты в их отношениях никогда не было. После одной-двух неудачных попыток начать разговор, мужчина собирал пустую посуду и уходил.
— Но была в отделении одна веселая сестричка лет тридцати. Лишь ей удавалось разговорить нашего пострадавшего и даже поднять ему настроение. Брала она не внешностью (красавицей её не назовешь), а какой-то особенной добротой, чуткостью. Майор видел людей насквозь, — малейшую их фальшь, лесть, показуху. Таких он не подпускал к себе близко. Но Машенька (так звали сестру) похоже на самом деле ему сострадала и искренне интересовалась его делами.
Именно этим она его зацепила. Не подумайте — никакой романтикой там и не пахло. Однако переносить своё нестерпимое положение Евгеньичу было немного легче в те дни, когда дежурила Маша.
Прошло пару недель, и у Романа Евгеньевича совершенно пропал сон. Вот когда началась настоящая мука. Днём ему ещё удавалось найти для себя кое-какие занятия, развлечения. Как вы уже поняли, — шума от него, даже от лежачего хватало. Он и в больнице умудрялся создать вокруг себя движуху. Суета это такая штука… Некоторым удается суетиться даже, если они прикованы к постели. Таков и наш «Вертолет». Но ночью наступала тишина, а тишины он боялся как смерти.
— Позвольте, — вклинился армейский бинокль в рассказ. — Вот, слушаю я вас, и чем дальше, тем меньше верю. Речь идет о майоре, сильном воине, а вы рисуете его как размазню какого-то. Ну, с чего бы мужественному, доблестному человеку тишины бояться?
— Вопрос резонный. Мы с Кием и сами поначалу диву давались, чего ему так тяжко по ночам. Он ведь каждую ночь звал медсестру, успокоительное дать просил. Его спрашивают: «Болит что?» «Ничего не болит. Мне, — говорит, — отключиться надо». Уходит сестра, а он, пока не заснёт, всё постанывает, плачет даже.
— Всё стало ясно одной ночью, когда его метания дошли до предела, — сказал Кий несвойственным для него серьезным тоном. — Как раз Маша дежурила. В общем-то, если бы не она, тайна так и осталась бы тайной. Давай, Киб, опиши, как всё было. Такие рассказы по твоей части.
— Хорошо. Попробую. Итак, время далеко за полночь, а наш майор совсем измучился, изстонался. Уже и кулаками по койке бить принялся. Видать, Маша эти звуки услышала, прибежала к нему. Спрашивает: «Что, дядя Ром, плохо?». «Машенька, — говорит, — золотце, вколи что-нибудь, а, чтоб заснуть!».
Посмотрела она на него с грустью, присела на стул, ну и завязался у них примерно такой диалог:
— Вколоть, дядя Ром, можно, только так всю жизнь не получится. Я же вижу, у вас душа болит. Тут что-то другое требуется.
— Есть ли она у меня, душа то? А если и есть то ей, Маш, ничем уже не поможешь.
— Душа болит, значит, она есть. А отчаиваться — это вы бросьте. Не к лицу такому бравому воину раскисать. Вы сами мне говорили, что на войне пришлось побывать, а всё ж пережили её, не сломались. Теперь-то уж чего тосковать? Страшней войны не бывает.
