Омононуси выдвинулся вперед, вышел из тени, весь покусанный и злой. Щелкнул пальцами, и люди сразу же вырубились кто где сидел. Остальные уставились на него испуганными глазами.
— Что же тут, многоуважаемая Ямауба, у вас за собрание? — спросил Омононуси. На его предплечье вилась лентой черная ядовитая змея, шипела и открывала клыкастую пасть.
— Ой, капец, — сказала Ямауба, пулей вылетела из-за стола и практически сложилась в глубоком поклоне, за ней поспешили и тенгу. Парочка низших екаев попыталась свалить, но Омононуси снова щелкнул пальцами, и мелкие демонишки с клешнями, рогами и хвостами замерли на месте. Еще один только взгляд великого ками — и их разметает в пыль.
Встала и та, ради которой Омононуси оторвался от своих важных божественных дел.
Выплыла из-за стола, поклонилась.
Хорошая она была. Высокая, стройная, осанка императорская, и глазищи зеленые, как хвоя горной сосны. Правда, одна нога за другую заплетается, и щеки больно уж розовые, а в глазах огонь зеленый мечется. Рядом с ней каукегэн, к ногам прижимается, смотрит на него, верховного бога, с опаской, но от болотной девы не отходит. Клятву верности дал? Это каукегэн-то? Ёкай мора, болезней и несчастий?
Интересно.
Нет, с такой интересной чужачкой он по-своему разберется. А свидетели ни к чему.
И великий бог Омононуси вернулся в свои купальни. Естественно, вместе с болотной ведьмой.
Ямауба качнулась, налила чарочку зеленого зелья, махнула в один глоток и кокетливо прикрыла оба рта ладошками. Она все же знала этикет и следовала ему.
Екаи быстренько свалили в темноту леса, прихватив с собой пьяных людишек. Хочется надеяться, что их вернут в целости и сохранности. Остался только Тузик. Он тоненько завыл на луну, грустя о своем сэмпае. Ну, о кикиморе, то есть.
Ямауба хмыкнула, закусила абсент суси с вакаме, занюхала хризантемой и сказала:
— Ничего не будет с твоей кики-мо-рой.
Бобик перестал выть, посмотрел на Ямаубу с надеждой в слезящихся глазках.
— Омононуси, — поганенько усмехнулась та, — до бабьей красоты больно охоч. Красивой девушки не пропустит никогда. А своих любовниц он никогда не наказывает.
Каукегэн воспрял духом.
— Не наказывает, но и не отпускает. Гарем у него есть в вечных купальнях. Там болотная ведьма будет жить до скончания времен.
Ямауба с удовлетворением посмотрела на несчастного каукегэна и, наигрывая на сямисене фривольный мотивчик, пошла в дом. Настроение у нее было прекрасное.
— Помоги, ямауба, — взмолился Тузик, но горная ведьма цыкнула на него двумя языками.
— У меня еще атама не протекла, чтобы с верховным богом ради чужачки спорить. Да и неохота.
И она зашла в свою избу, сыграв на сямисене заключительные аккорды, и захлопнула покосившуюся дверь. На крыльцо полетели пучки мха. Ямауба все же была родной сестрицей нашей отечественной бабе Яге и по вредности характера вряд ли отставала.
А каукегэн, борясь с сильным желанием нагадить Ямаубе на порог, побрел по тоненькой ниточке клятвы, которая навеки связала японского духа мора и одну русскую кикимору.
Кикимору развезло после переноса прямо-таки в стельку. В дрова. Она практически упала на священное божество, но вовремя умудрилась повиснуть у него на шее. Омононуси хмыкнул и попытался мягко отцепить от себя ручки болотной ведьмы.
Дохлый номер.
Кикимора уже очень давно была одинока. Мужчины, которые ее окружали, были или не по рангу, или не по сердцу. С водяными романов не получалось — слишком уж они хладнокровные, болотные огни для них чересчур жарки. Но зато с ними крепкая дружба всегда удавалась. Лешаки вообще в качестве кавалеров не рассматриваются. О чем с ним разговаривать? Про то, хорош ли птичий помет для молодых побегов? Или о сортах древесного мха и лишайника? Нет, ребята они отличные, но малость, как бы это сказать, на одной теме подвисли. Кто там еще остается? Великий Золотой Полоз? Подкатывал как-то к кикиморе, даже роман случился, но кончился плохо. Непостоянный он, Полоз этот, с полуденницей шашни закрутил, чмо теплолюбивое, и долго кикимора потом переживала. А потом так вообще врагом смертным стал. А уж сколько с Ягушей было слов недобрых про него сказано, сколько порч и проклятий наведено, сколько выпито и выплакано — вообще не счесть! Правда, порчи и проклятия Великому Полозу до одного места, слишком уж шкурка у него, у гада, скользкая.
Лез потом к кикиморе, прощения вымаливал — все болота тогда змеями и золотом кишмя кишели. Но кикимора предателя не простила.
Потом, спустя лет десяточка два, полюбила кикимора полукровку — наполовину человека, наполовину водяного, да не проклятого, а природного. Любит мать Мокошь подшутить! И тут сошлись кикимора с полукровкой таким ладком да рядком, что лучшего и пожелать нельзя. Детишек нарожали, домик в самом живописном месте благовещенских болот отстроили понемногу, садик разбили, делянку с мухоморами развели. Каждый день с ним кикимора счастлива была, каждый день ходила на древнее капище и приносила подношения Мокоши за великий дар, за мужа любимого, за деток.