— Как же после этого я могла оставаться в экономии? — сказала Ярина, заканчивая свой печальный рассказ. — Пошла по этапу с отцом. И не жалею. Здесь, в форштадте, нашла себе дело — стираю, чиню одежду мастеровым, имею прибежище у добрых людей, да и с отцом хоть изредка, но вижусь. А ты как, Петрик? — снова посмотрела ему в глаза. — Давно разыскиваешь Андрея?
— Давно, — тихо ответил Бондаренко. — Теперь будем искать вдвоем.
Идет туча от Лимана,
А другая с поля.
Он спросил, можно ли воспользоваться собственным экипажем, или его поведут из Буюк-Дере пешком. Начальник конвоя, склонив набок голову, в красной, как созревший перец, феске, внимательно выслушал драгомана[102] и повернул к Булгакову оливковое лицо.
— Господин русский посол может не волноваться, — сказал он вежливо, — для него подан лучший верховой конь из конюшни великого визиря. Такова воля султана, да продлятся бесконечно годы жизни его.
— Конь так конь, — не стал возражать Яков Иванович.
В сопровождении секретаря, двух слуг, драгоманов, которых разрешили ему взять с собой в Эди-Куль, начальника конвоя и чауш-баша[103], наблюдавшего за выполнением приказов дивана, вышел через предусмотрительно открытые двери в затененный смоковницами дворик. Он почти весь был запружен янычарами. Двое из них держали за уздечку стройного арабца, который нетерпеливо переступал тонкими ногами, изгибая дугой короткогривую шею.
Блестящая сбруя, шелковая попона с золотым шитьем — такое могло привидеться разве лишь во сне.
Булгаков остановился. Окинул печальным взглядом уютный дворик посольской резиденции, где вечерами любил отдыхать в плетеном кресле под старой смоковницей, перелистывая любимые книги по истории Византии.
— Я хотел бы пользоваться в замке собственной библиотекой, — сказал Яков Иванович драгоману — волоокому юноше Исмету, с которым поддерживал давние дружеские отношения.
— Олсун, — хорошо, — кивнул начальник конвоя и подал знак янычарам, чтобы помогли послу сесть на коня.
Яков Иванович остановил их жестом руки. Поставив ногу в стремя, он легко вскочил в высокое, обтянутое зеленым бархатом седло. В свои сорок четыре года он не прекращал ежедневных верховых поездок за городом, где в последнее время постоянно встречал и французского посла графа Шуазеля-Гофье. Догадывался, что эти встречи с полномочным министром версальского двора отнюдь не случайны, хотя граф и изображал каждый раз на лице приятное удивление. Шуазель был бы никудышным дипломатом, если бы не хотел знаться теперь с русским послом. Союзница Франции Порта открыто готовилась к войне. Старый адмирал Гасан-паша, случайно уцелевший во время Чесменской битвы, не скрывал своего стремления «кровью неверных смыть позор» за то поражение. Его корабли уже останавливали купеческие суда в Черном море, и граф побаивался за ратификацию торгового договора, подписанного императрицей и королем. И хотя в беседе с Булгаковым заверял, что старый Гасан только хвастает, корчит из себя заядлого вояку, в диване, как стало известно, думали совсем иначе.
— Хашим, Хашим! Посмотри, какой всадник!
— О-о, важная персона.
— А конь! Ты на коня посмотри. Аж дрожит весь. Пустить бы его вскачь!
— Кто это?
— Не знаю. Конь как у великого визиря...
— Мелешь глупости. Лицо ведь гяура, разве не видишь?
До слуха Булгакова долетали отдельные слова, реплики прохожих, уличных торговцев, зевак, городских мальчиков-оборванцев, слонявшихся ватагами по многолюдным базарам. За шесть лет Яков Иванович неплохо изучил турецкий язык и понимал почти все, что говорили. Видел десятки любопытных глаз, следивших за процессией. Даже для Стамбула это было необычное зрелище. Его принимали за какого-то высокого гостя, знатного сановника, и, наверное, никто из прохожих не догадывался, что на пышно убранном коне везут в Семибашенный замок узника султана и что тридцать хмурых всадников, скачущих позади, не его свита, а недремлющий конвой. И если бы вдруг он отпустил повод и пришпорил своего арабского скакуна, то эти всадники кинулись бы за ним с занесенными для удара ятаганами. И неизвестно, довелось бы ему тогда смотреть на Стамбул из окон тюрьмы Эди-Куль...
Булгаков знал, что с послами иностранных государств в Блистательной Порте особо не церемонились. Полномочного министра Людовика Четырнадцатого в Стамбуле графа Санси бросили в тюрьму на четыре года всего лишь по подозрению, что он якобы способствовал побегу из тюрьмы своего соотечественника. Французский посланник в Саиде Дильон за неуступчивость получил пятьсот ударов палками по пяткам. А один из послов был даже тайно удушен, хотя реис-эфенди[104] и объявил, что он покончил жизнь самоубийством.
