Он рассказал, как бежал сюда с несколькими односельчанами из-под Кременчуга от помещика Дубоноса, который не хотел признавать их казаками, самовольно перевел в посполитые[13] и заставлял гнуть спину с утра и до ночи на винокурне. Один из сельчан — грамотный — сочинил жалобу, так помещик, узнав об этом, засек его чуть ли не до смерти.
— Вот мы и решили бежать на Запорожье, на вольницу, — сказал, помолчав. — Подожгли ночью панское имение, конюшни, копны на гумне и по балкам да перелескам — в степь, к Бугу. А тут, оказалось, таких, как мы, уже много отовсюду собралось. Да и ваши горемыки бегут к нам. Видать, и им здесь несладко живется. Вот Максим, к примеру, — указал глазами на раненого, — пришел с Ингульца. Крепко обидел его тамошний зимовщик, хотел помыкать им, давал рукам волю. Хлопец и взбунтовался.
— И что же вы делаете в том буераке? Тоже, как гов-ворится, сидите как кроты, — поддел его Суперека.
— Сидим, сидим, — в тон ему ехидно ответил Кирилл. — Только пули между ребрами застревают. Пули ваших паланковых янычар. Видел бы, сколько шныряет здесь вооруженных всадников. Как псы, стерегут старшинское добро. Не прорвешься на Сечь, к Великому Лугу. Попадись только — до смерти забьют палками.
Он смотрел на дядьку Илько, налегавшего на весла, но вроде бы и не видел его, вроде разговаривал с самим собой.
— Не сердись, — примирительно сказал Суперека. — Я не хотел тебя обидеть. У самого, как гов-ворится, душа кипит. Только что ж тут вдвоем сделаешь? — кивнул на Андрея.
Кирилл сидел, склонившись над бледным лицом Максима. И вдруг поднял голову.
— Так идите к нам. Ватагой надежнее. И защищаться можно. Кое-какое оружие имеем. Поделимся...
— Воевать с казаками? — то ли с удивлением, то ли с осуждением прервал Суперека.
— Разве мы воюем! — вскинулся Кирилл. — Нас окружают, как волков. И кто же?! Упыри ненасытные. В то время как настоящие казаки в засадах от ордынцев землю берегут, с турком под Очаковом бьются, кровью истекают, здешние нелюди над беднотой измываются. Знали бы об этом в Коше!..
— Думаешь, не знают?
— Я не гадалка, — ответил резко. — А только знаю, что забугские помещики не одну цидулку забросили на Сечь. Самому Калнышевскому угрожали царицей, требовали вернуть беглецов. Думаешь, послушали? Ага. Держи карман шире! Вот такую дулю скрутил им, — показал он. — Потому и надо идти на Базавлук. Там уже нас никто не тронет.
И умолк до самого урочища.
В самом ли деле удалось ему убедить Супереку, или же подействовала внезапная и неожиданная смерть Максима уже в Густом Буераке, среди своих (хотя перед тем ему вроде бы стало легче), только присоединились они к этим суровым, обиженным судьбою, исхудалым от скитаний людям. Сначала держались вместе, но к Днепру уже шли не ватагой, а группами в четыре-пять человек пробирались по ярам и старицам Мертвовода, Гнилого Еланца, Корабельной.
На Саксагани, когда подморозило, Суперека нанялся к местному зимовщику Трофиму Глобе косить камыш. Хмурый, молчаливый хозяин в первый же день вынес ему и Андрею вербовые сандалии-лодочки, привязывавшиеся веревкой к обувке, резаки из старых укороченных кос и показал, где надо косить. С неделю он словно бы и не замечал своих батраков, которые с утра до вечера резали, вязали и тащили на санях камышовые кули наверх, обставляя ими длинную приземистую хату, ригу, конюшню, повети. Но однажды вечером, когда усталые и проголодавшиеся за день косари доваривали на огне кулеш с пастридой — сушеной рыбой, вошел, согнувшись, к ним в землянку. Остановился у порога, высокий, сутуловатый, взглянул исподлобья на Андрея.
— Завтра к бычкам пойдешь, навоз вычищать будешь, — велел, не поздоровавшись.
— Так мы же, как гов-ворится, камыш нанялись косить, — вмешался Суперека.
— Сидишь, так сиди, — сердито сверкнул глазами Трофим, — а нет — можешь уходить! — указал рукой на дверь.
— Что же это ты выгоняешь на ночь?! — вспыхнул Суперека, приподнимаясь. — Я задаром работаю на тебя?
— Дядя, дядя, — подскочил к нему Андрей. — Не надо, я пойду, буду чистить. Разве это тяжело?
— Хорошо, — прижал его к себе Суперека, постепенно успокаиваясь. Ему уже и самому надоели скитания, ночлеги в степи под открытым небом. — Как гов-ворится, пусть будет по-твоему. А там увидим. Только ты не истязай парня, — строго посмотрел на хозяина.
— Лишь бы не отлынивал, — буркнул тот, поворачиваясь к ним спиной.
На скотном дворе Андрей сдружился с тихим и застенчивым, как девушка, одногодком, которого звали Петром. Он батрачил у Трофима Глобы уже второй год, с тех пор как его отца, казака Семена Бондаренко, забрали на турецкую войну. Петр был чуточку выше Андрея, только какой-то хрупкий, смирный. Да и сил у него еще не хватало для тяжелой работы. Андрей не раз замечал, как напрягались слабые руки, вытягивалась тонкая шея хлопца, когда он кидал вилами охапки сена в ясли или носил воду большими деревянными ведрами. Однажды он не удержал полное ведро и уронил его в колодец. А тут, как нарочно, подвернулся Глоба, отстегал кнутом.
