Кинбурн полностью

Чем дальше плыли суда вниз по Днепру, тем шире раздвигались его берега, и с середины реки, с расстояния лучше просматривались подернутые голубым маревом степные раздолья, так тянувшие к себе. Здесь меньше было лесов, лишь в поймах курчавились сизо-зеленой листвой рощи ивняка да на волнистой кромке горизонта кое-где виднелись, подпирая голубое небо, островерхие тополя — неизменные спутники людского жилья.

В предвечерье впереди показались крыши домов, купола нескольких колоколен. Подходили к Кременчугу — пока что главному городу этого огромного степного края.

Чигрин не думал, что так привяжется к Тарасу, найдет в себе столько тепла для него. После смерти Прищепы считал своим долгом заботиться о мальчике, хоть как-нибудь заменить ему отца. А получилось, что эти хлопоты и самому доставляли радость. Видел, как тянется к нему мальчонка, каким доверием светятся его глаза, и увереннее чувствовал себя в каменной яме, легче казался пудовый молот-кулак.

Как только сошли бурными ручьями последние снега в оврагах и пригрело весеннее солнце, зачастили сверху громоздкие фуры, успевай только загружать их. Булыжник, дресва, бут как в пропасть шли. Поползли слухи, что в Новых Кайдаках сгорел до основания новехонький деревянный дворец, построенный якобы для самой царицы, и что теперь управитель наместничества велел возводить на том же месте каменные хоромы. Поговаривали, будто дворец ненароком испепелил пьяный кайдацкий поп Евстрат, обкуривая кадилом царские покои. Выгонял нечистого, а впустил красного петуха.

— Какой там поп, — ехидно посмеивался над этими побасенками Савва. — Подожгли чиновники из присутственных мест, чтобы у царицы побольше денежек выклянчить для города, а у самих уже кошельки развязаны, только и ждут золотца, хе-хе-хе, — самодовольно потирал он ладошки.

Андрей хотел спросить, какая сорока нащебетала ему об этом, но стукнула дверь, и на пороге выросла неуклюжая фигура маркшейдера. Из-за его спины выглядывало рыжебородое лицо знакомого фурмана[86]. Слабый язычок сального каганца заколебался, и в Саввиных ехидных глазках затанцевали желтоватые искорки. Каменоломы, уже располагавшиеся по своим углам, подняли головы. Стихли разговоры. Маркшейдер, заметив в полутьме казармы Чигрина, сидевшего с Саввой у стола, направился к нему.

— На рассвете поедешь с ним, — кивнул он на фурмана, — в Кайдаки. Городничий велит.

— И мне собирать манатки? — подобострастно спросил Савва.

Маркшейдер даже не взглянул в его сторону. Сказав пятерым самым молодым каменоломам, что они тоже поедут, сутулясь вышел из помещения...

— Брезгуют, — обиделся Савва. — Ничего, я не напрашиваюсь. Было бы куда, а то ведь к черту в пасть. Вот бы и оказался в дураках, если бы поехал. — Он с затаенным злорадством посмотрел на Чигрина: — Думаешь, городничий вас на сальце кличет? Оближетесь.

— Ничего я не думаю! — резко оборвал его Андрей. — И в твоем сочувствии не нуждаюсь.

Опустившись навзничь на сенник, он долго еще видел растерянно-плаксивое лицо Саввы и не знал, сердиться на него или сочувствовать несчастному, упрекал себя, что не удержался, обидел человека, и не мог подавить в себе отвращения, накапливавшегося в душе, будоражившего все его существо.

На рассвете Андрей разбудил Тараса — тот, свернувшись калачиком, сопел под боком, — кинул на плечо легонький узелок с пожитками и вышел с мальчишкой во двор. Здесь уже переговаривались каменоломы, которые тоже должны были ехать с ним. Фурман, позвякивая сбруей, запрягал коней. Возле него с мнимо беззаботным видом топтался Савва.

— И его берешь? — подскочил к Чигрину, подсаживавшему Тараса на телегу.

— А на кого же я здесь его оставлю? — удивился Андрей.

— Мне все равно. Сам подумай, — забегал глазами Савва. — Только я не связывал бы себе руки чужим пацаном. Намучаешься ты с ним.

У Чигрина лопнуло терпение.

— А пошел бы ты ко всем чертям! — кинул он раздраженно. — Заботливый нашелся. Да я за Тараса голову положу. И не гневи меня, Савва, не доводи до греха.

Мрачный маркшейдер издали наблюдал за их стычкой. Вмешиваться он не хотел.

Успокоился Андрей уже на горе, с которой открылась степная даль, Днепр и уцелевшие еще дубовые перелески правее Половицы. Утренний воздух был напоен терпким запахом молодых трав и полевых цветов. На склонах оврагов цвели дикие груши и яблони, в ложбинах полыхали крупные темно-красные цветы воронца, чистыми перлами белели ландыши. Возле небольшого озерца распустили свои желтые и сиреневые гребешки остролистые петушки. Даже не верилось, что всего лишь в нескольких верстах от этой красоты существуют каменные ямы выработки, где каждый день с утра и до позднего вечера стучат молоты, кайла, шоркают заступы и утомленные люди совсем не замечают, как буйно, по-весеннему цветет земля вокруг.