В самом центре Новых Кайдаков возвышался на каменном фундаменте деревянный дворец с резными ставнями и крытым, подобно киворию, островерхим крыльцом. Плотники еще фуговали стены, усеивая землю желтоватыми стружками. На высоченном коньке двое мужчин прилаживали медный флажок-флюгер с какими-то буквами. С полсотни солдат, сняв кафтаны, сажали возле дворца высокие деревья, где-то выкопанные с землей, утрамбовывали дорожки, посыпали их речным песком. Несколько человек стаскивали в кучу обугленные бревна, валявшиеся тут и там, грузили их на подводы, закапывали золу, напоминавшую о недавнем пожаре.
— Для царицы готовят, — сказал фурман, не оборачиваясь. — За месяц построили на пепелище. Н-но! — махнул кнутом над крупами коней, которые, почувствовав гарь, затоптались на месте, широко раздувая чуткие ноздри.
— А говорили, каменный будет, — то ли спрашивал, то ли размышлял Чигрин.
— Каменный Потемкин себе сооружает. В Половице, напротив Монастырского острова. А сюда готовый из Царичанки перевезли. Разобрали там и по Орели вниз на байдаках спустили, — рассказывал фурман, — сюда же, на гору, каторжники, что из острога, бревна на себе таскали, только пыль стояла. Одного на кладбище отправили. Надорвался, бедолажный, и кровью изошел.
— Не могли колоды волами вывезти? — с возмущением, будто фурман был виновен в смерти каторжника, спросил Андрей.
— Берег здесь топкий, возы застревали, — помолчав, ответил фурман. — А люди хотя и увязали по колено в иле, все равно шли, куда же денешься. У каторжников выбора нет.
Чигрин смотрел на царский дворец, поднимавшийся восковой глыбой над кронами деревьев молодого сада, как неприступный остров среди волн, и его охватывала печаль. «Неужели, — билась мысль, — нельзя жить на этом свете без зла? Какой простор, сколько земли вокруг, а многим на ней нет пристанища. Как и Тарасу вот», — прижал к себе сильной рукой мальчишку, который сидел рядом, уткнувшись подбородком в острые колени. Заботился о нем, как о собственном сыне, оберегал сироту от малейшей кривды. И все же замечал, как тоскует он по дому, матери, сестре и братику малолетнему, что остались на степном хуторе, так, наверное, и не узнав, какая участь постигла их защитников и кормильцев. «Что бы там ни случилось, — подумал Андрей, — а этой весной Тарас должен вернуться к матери. Иначе и быть не может».
А дорога уже спускалась к Днепру, петляя между крутыми холмами. Фурман привстал и, натягивая вожжи, что-то высматривал на берегу, вдоль которого уже стояло десятка полтора возов. Они остановились возле полотняного шалаша под кручей. Напротив, неподалеку от берега, с другой фуры выгружали кирпич. Загоревшие на весеннем солнце каменщики возводили рядом похожее на колокольню сооружение с широкими арочными проемами вместо дверей. От этого сооружения до самой воды тянулся деревянный помост. Плотники, поднимая и опуская тяжелые «бабы», забивали в каменистое дно заостренные сваи. «Г-г-ах! Г-г-ах!» — вырывалось из груди плотников после каждого удара.
Из шалаша, энергично откинув завесу, вышел подтянутый, узкоплечий человек в темном сюртуке и длинных панталонах с металлическими пряжками на манжетах. Он, наверное, уже знал, что прибыли каменоломы, потому что сразу же двинулся к фуре, увязая во влажном песке. Его продолговатое, с пышными русыми бакенбардами лицо, оживленные глаза светились приветливостью и неподдельной добротой.
Назвавшись Кириллом Ивановичем, человек, к огромному удивлению, пожал всем каменоломам руки и, обращаясь к Андрею, которого, видимо, принял за старшого, сказал, что им надлежит расчищать берег для корабельной пристани. Не скрывал: работа тяжелая, времени на сооружение пристани оставалось Мало. Придется и ночи прихватывать. Но он, как распорядитель, лично будет заботиться о каждом, не позволит никому помыкать ими. Кирилл Иванович не преувеличивал. Работа была не то что тяжелой — каторжной. Они скалывали, разбивали в воде покрытые скользкими водорослями валуны, вытаскивали каменные обломки на берег.
От усталости земля покачивалась под ногами каждый вечер. Но Андрей не торопился в общий шатер, а, сняв одежду, нырял в реку. Плыл на середину Днепра, ложился на спину и отдавался могучему течению реки. Прохладная вода успокаивала, снимала усталость, ее упругое течение словно бы прибавляло расслабленным мышцам силы. Андрею было очень приятно одному отдыхать на воде под чистым, звездным небом. Все заботы, душевные боли улетали куда-то в безвестность, рассеивались, как легкий дымок, в этом необъятном просторе. Он плыл бы вот так, на спине, до утра, вдыхая на полную грудь знакомые запахи родных степей, раскинувшихся по берегам Днепра до самого моря... Если бы только течение не относило так далеко. В их лагерь он вынужден был возвращаться берегом. Шел, не торопясь, две, а то и три версты. И хотя на сон оставались считанные часы, утром чувствовал себя бодрым, снова мог ворочать в воде, раскалывать чугунным «кулаком» твердые камни.
