- Отец бил маму всегда. И меня бил. И Натку. Но маму – особенно сильно, даже ногами. На всех моих детских фотках она или в темных очках или с гипсом. А ведь она – училка. Представляешь, каково ей было с фингалами перед учениками? Из-за этого на нее родители жаловались, завучи не любили, она школы меняла несколько раз. Она и слепая-то теперь - от тех побоев. Её увозила скорая, а нас с Наташкой прятали соседи. Отца боялись все, даже участковые. Он, когда срывался, орал, что всех пришьет, и ему за это ничего не будет, потому что он – «афганец»*. Я часто думаю: может, до войны он был другим - хорошим?
Олег замолчал. Миша какое-то время держал руку на весу над его плечом. Потом положил ее на одеяло, так и не решившись коснуться. Олег с усилием перевел дыхание и продолжил:
- Маму много раз уговаривали написать на него заявление, но она то ли боялась его, то ли – жалела. А у меня во время скандалов начинались приступы: меня трясло, я задыхался. Диагноз ставили: «астма», оттого и в армию не взяли. Но это не астма была. Когда со мной это снова в Москве началось, я нашел в интернете: это называется «панические атаки», - Олег говорил безучастно, словно о чужом или придуманном. И от этого было особенно страшно. – А когда мне было восемь, он выбросил с балкона мой велосипед. Он сам мне его подарил: синий, двухколесный. Я почти научился кататься. А раз после дождя я поленился вытереть колеса, и в коридоре насыпалась грязь. И тогда отец… с шестого этажа,… - голос Олега прервался, он выдохнул длинно и рвано. – …Он разлетелся весь: седло, педали, оба колеса. …Рама и руль согнулись пропеллером. …Я пытался что-то выпрямить, исправить. Но ничего было не спасти! Я сидел там, где он упал, на газоне, обнимал искореженные железки и плакал. Мама пришла звать меня домой. А я сказал, что вырасту и убью его. И тогда мама с ним развелась. Сразу, за месяц. Неделю мы жили у каких-то соседей – боялись. Но отец ничего не стал требовать, собрал вещи и ушел. Сначала – в общагу, потом уехал куда-то на север. Мне никогда о нем не говорят. Я не знаю, жив ли он теперь. А той фразы мне не забыли. Когда мы в детстве ссорились с Наташкой, она кричала, что это из-за моего велосипеда у нас нет папы. А мама повторяла, что главное – чтоб я не стал, как он. Чтоб я не смел быть как он. Постоянно повторяла. Раз за разом. Тысячу раз.
Миша положил, наконец, руку на его плечо. И ласково гладил короткими, легкими движениями.
- И я ведь никого не бил. Не хотел бить. …Зачем они так? И ты…. Зачем вы мне не верите? …Когда ты попросил меня… там, в Сатарках, я - понял, но – не мог решиться. Думал: вдруг, внутри меня живет Чудовище? Вдруг меня переклинит, как отца, и я стану крушить и ломать и не смогу остановиться? …А ты всё просил и просил. И в первые разы я очень боялся сделать тебе по-настоящему больно.
- Я помню, - тихо сказал Миша.
- Знаешь, когда человек боится высоты и стоит на краю обрыва, и ему хочется подойти и заглянуть поближе: что там? как? …Я решился один раз. И оказалось: я – нормальный. Я не зверею, меня не срывает. И Юру я люблю. Когда тебя не было, он однажды взялся здесь, дома, плакать. А я ему сказал, что тогда сяду рядом и тоже буду реветь. И он обнял меня, и мы вместе справились как-то.
У Мишки перехватило горло.
- Вы у меня – молодцы! – выдохнул он. – А я – дурак! Ушел от вас вместо того чтобы помочь.
- Зачем я тебе? – спросил вдруг Олег. – Ты – молодой, здоровый, свободный. А я… проблемный. С искореженным детством. С ребенком от истерички. С угрозой импотенции. Думаешь, я забыл про студию? Думаешь, не боюсь, что всё опять начнется? Теперь еще руки будут со шрамами….
Мишка гладил его и молчал. А Олег всё говорил и не мог остановиться:
