Снегопад к тому времени вроде кончился, теперь надо было ждать, когда расчистят железную дорогу, ту, которая идет по поверхности. Рядом со мной сидели одна женщина средних лет, достаточно крупная, чтобы не чувствовать холода, и два мужика. Один был тот с дипломатом; он, кажется, спал. Другой, жидкоусый, видимо, мекс, говорил по телефону, помогая себе бурными жестами описывать погодный коллапс чьему-то уху на том конце провода.
Он мне напомнил кое-кого, кто точно так же был щедр на жесты. Его звали Мурат.
Когда Мурату звонили, он в одну руку брал телефон, другая была нужна ему для выражения эмоций. Если в это время он вел машину, то на руль он ставил колено, и его пассажиры начинали проверять прочность ремней безопасности.
– Моя жена не дает мне водить машину, чаще она за рулем. У меня мотоцикл.
Мурат был моим преподом английского. В институте в Атланте, помните? Среднего роста, но ниже меня, с лицом и глазами Синбада и лысым черепом Брюса Уиллиса. Наш первый урок он начал с такого заявления, призванного якобы растопить лед между учителем и студентами:
– Я расскажу вам три факта о себе. Два будут правдой, один будет ложью. Определите, где ложь. Got it? А потом поменяемся, и вы мне расскажете. Так вот. Я в пятнадцать прыгнул с парашютом. У меня было пятнадцать мотоциклов. И я шесть лет занимаюсь серфингом. Что здесь ложь?
– А ложь только одна? – спросил кто-то.
– Парашют тогда, – сказал я наобум.
– Марк почти прав. В Советском Союзе, а я родился и до семнадцати лет жил в Туркменистане, к парашюту в пятнадцать не допускали. Но я тогда договорился с друзьями и прыгнул. А вот мотоциклов у меня было двенадцать. Не пятнадцать.
– Ты хочешь здесь остаться, Марик? – спросил Мурат по-русски в один из двух наших с ним разговоров вне класса. Мы ехали с хайкинга в Аппалачах. Мурат рулил школьным минивэном, я находился справа на переднем сиденье. Сзади ехало штук пять моих одногруппников.
– Хочу. Мне нравится здесь. Иногда не нравится. Но до грин-карты постараюсь как-нибудь уж дотянуть.
– Давай. И язык уже нормальный, дальше совсем поправится. Можешь в армию потом пойти, если деньги будут нужны на образование, да и вообще много чего еще они предлагают. Русских, я слышал, все равно в Ирак не отправят. Будешь просиживать где-нибудь и в то же время за счет Пентагона учиться. Я сам бы раньше вступил туда вместо того религиозного говна, через которое я прошел для гражданства. А сейчас у меня жена, мне тридцать три, надо оседать и заводить как-то детей. Уже поздно в смысле.
– А с религией что?
– С религией… У меня у жены родители эмигрировали с Украины, сначала жили в Нью-Йорке, ну там все такие сначала живут, потом уехали в Айову. Они иудеи, из синагог не вылезали днями. Никто из них не работал: государство платило пособия, община помогала с жильем, медициной и другой социалкой, на молитвы у них было много свободного времени. Отец жены, правда, иногда покупал старые раздолбанные тачки, более или менее чинил их и продавал в два раза дороже. Он был инженером в Союзе.
И тут у них появился хрен с горы, я то есть: мусульманин, туркмен, сваливший с родины из-за политики и без права выезда за границу. С Даной, это жены имя, мы решили расписаться. Красивая она, тут думать нечего было.
Два года подряд я спал на еврейских службах, чтобы доказать ее предкам свою веру. Так, знаешь, во время всех этих молитв часто бывали мысли послать все это на хер. И что, вообще, все это не стоит убивания своих мозгов. Но, наверно, стоило. Мы, как поженились, уехали жить на Американское Самоа: там я, наконец-то, нашел работу учителя английского в средней школе. Шесть лет там прожили. Но во мне опять начинало зудеть от скуки: работа одинаковая, жена влезла в долги из-за своего докторантского обучения, еще дома у матери я сто лет не был. Я в барах тогда много времени проводил. Потом Данка поругалась с родителями. Нет, не то слово. Как по-русски поругалась, но сильнее?
– Погрызлась?
– Да, пойдет. В общем, ей было нужно, чтобы я взял себя в руки. Я, знаешь, тогда, как сказать, посмотрел на свою жизнь со стороны: я, сука, живу на острове, я на работу прихожу в шлепках и с песком на ногах, потому что по утрам «серфлю» – утром волны лучше, жена – клевая, скоро станет врачом, значит, будет капусту сечь лопатой…
– Рубить.
– Да, рубить. Короче, че я выпендривался? Надо ценить, что уже у тебя есть, отдавать отчет, что многим вообще жрать даже нечего. Сидел бы я в долбаной Туркмении. Или еще в какой заднице. Я потом, правда, ездил домой один раз, когда разрешение дали. Бензин дешевый там, всем раз в месяц бесплатно по баку положено. И все.
– Ты цепляй бутерброд, – сказал Мурат.
– Спасибо.
Мурат откуда-то достал два бутерброда с сыром, бананом и ветчиной в пищевой пленке и один протянул мне. Бутерброды были теплые и взопревшие, но вкусные. Я разломал свой пополам и отдал меньшую часть кому-то сзади. Послышалось женское «Thank you».