Трудность заключается в том, чтобы выяснить, правильно ли гептаподы, нареченные героями Эбботтом и Костелло,[73] понимают своих собеседников-людей. Когда Луиза показывает табличку «человек», то как убедиться, что они понимают, что она имеет в виду саму себя, причем весь вид, а не только себя, свое тело, голову, саму табличку? Поэтому полезно на каждом этапе проверять понимание собеседника, запрашивая подтверждения и даже провоцируя возражения: например, указывая на стену с табличкой «человек», спрашивать, подтверждают ли Эбботт и Костелло, что стена — это «человек», понять, что произошла ошибка, если она произошла, и вернуться назад. В фильме не подчеркивается необходимость таких подтверждений, в отличие от рассказа Теда Чана, лингвистически гораздо более четкого.
Это та самая проблема, которая послужила поводом для анекдота про кенгуру, перекочевавшего из рассказа в фильм: «Джеймс Кук, возглавлявший отряд исследователей, встретил аборигенов. Один из моряков, указывая на прыгающих животных с детенышами в сумках, спросил у одного из аборигенов, как они называются. «Кенгуру», — был ответ. Кук и его люди стали называть этих животных именно так. Позже они узнали, что это значит: «Что вы сказали?»
Луиза сообщает, что все это неправда, хотя и служит хорошей иллюстрацией трудностей личного общения. В своем труде «Слово и объект», опубликованном в 1960 году, философ, логик и математик Уиллард Ван Орман Куайн (1908–2000) описал эту проблему как «гавагай!». Лингвист общается с носителем незнакомого языка; при виде скачущего неподалеку кролика второй восклицает: «гавагай!». Что это значит и как это проверить? Возможные варианты: «видал?», «смотри, кролик!», «проклятье!», «быстро бежит», «кролик», «животное», «быстрое животное», «белое животное», «белизна» — и еще десятки. Чтобы разобраться, пришлось бы воспроизводить (с разной степенью точности) сходные ситуации и раз за разом пробовать это самое «гавагай!». Куайн снова указывает на важность перевода «да» и «нет». Чтобы понимать язык (и говорить на нем), нет ничего полезнее диалога лицом к лицу!
Теперь, когда установлен контакт и расшифрована письменность, остается сам язык. «Прибытие» поддерживает оба мифа: о власти речи над мозгом, связанной с гипотезой Сепира — Уорфа, и о существовании универсального языка, который может синтезировать языковые способности и близок к материальности Вселенной.
Лингвист Эдвард Сепир (1884–1939) и его ученик Бенджамин Ли Уорф (1897–1941) выдвинули гипотезу лингвистической относительности, согласно которой язык влияет на способ восприятия мира подобно тому, как количество в языке слов для обозначения цветов влияет на наше восприятие этих цветов. В фантастике эту мысль часто доводят до абсурда, интерпретируя как «лингвистический детерминизм»: получается, что язык меняет мозговые структуры. Об этом говорит в начале фильма Йен Доннелли, и дальнейшие события подтверждают его правоту: по мере изучения языка гептаподов Луиза начинает иначе мыслить, даже видит картины будущего. На самом деле язык не настолько могуч: он позволяет общаться, представлять, запоминать, убеждать (уже немало!), но, увы, не управлять работой мозга и не изменять восприятие времени.
В фильме подразумевается, что невероятный язык гептаподов служит неким универсальным галактическим языком[74]. У людей настолько разные, сложные и многочисленные языки (более 7000!), что хотелось бы верить в существование языка, который все люди Земли могли бы понять, не изучая. Некоторые даже считают такой язык праязыком человечества, связанным с самой сутью мира. Но этот гипотетический язык — классическая фантазия, аргументы в поддержку которой подбросил лингвист Ноам Хомский (род. 1928), чьи революционные идеи о свойствах языка не находят подтверждения.
Как видно из вышесказанного, для понимания письменности гептаподов Луизе Бэнкс потребовалось прямое взаимодействие с ними. В фильме необходимость физика в команде неочевидна, но в рассказе Теда Чана она исчерпывающе объяснена. Луиза получает ключ к письменности именно от Гэри Доннелли. Физики взаимодействуют с гептаподами, как и лингвисты, показывая им всевозможные уравнения и графики. Те совершенно равнодушны к этим демонстрациям, однако Доннелли сообщает коллеге-лингвисту, что гептаподы положительно прореагировали на изложение принципа Ферма.
