Кинокомпания Ким Чен Ир представляет полностью

Толстяк записал за ним в блокнот. Заместитель директора поднялся, толстяк тоже. Оба удалились, вместо них вошли четверо охранников и холодно уставились на Сина.

Вскоре допросчики вернулись и опять сели напротив.

– Значит, в своих новогодних поздравлениях вы солгали? – осведомился заместитель директора. Сина, как и Чхве, обязали составить послания обоим Кимам – выразить благодарность и восхищение.

– Отвечайте! – завопил толстяк.

– Я написал, что мне велели написать. Я писал людям, которых в глаза не видел. По-моему, у меня неплохо получилось.

Оба ошарашенно вытаращились. После долгой паузы толстяк заморгал, записал, и оба снова вышли. Вернулись четверо охранников. Очевидно, допросчики кому-то передавали ответы и возвращались от этого кого-то с новым вопросом. Не так уж сложно догадаться, кто бы это мог быть. Ким Чен Иру, наверное, не верится, что я захотел сбежать, подумал Син. Ну еще бы – они так по-доброму со мной обходились.

Допросчики вернулись.

– Куда вы собирались? – спросил заместитель директора.

– В Китай.

Оба ушли, вошли охранники. Затем опять вернулись допросчики:

– Как вы планировали туда добраться?

– На товарняке.

– На товарняке? – переспросил толстяк, будто в жизни не слыхал такого слова.

– Да. На товарняке.

И они снова ушли. Так оно и продолжалось – Син со счета сбился, сколько раз они уходили и приходили. В итоге он рассказал им всё. Он до смерти вымотался – усталость накрыла его целиком, точно плотное белое одеяло, отключив ему все чувства. Его вывели наружу и, заморгав на солнце, Син сообразил, что оказался в Пхеньяне. В переднем дворе, как обычно, улыбалась статуя великого вождя.

Сина посадили в армейский джип. Машина ехала по городу, Син смотрел в окно. «Унылая, тоскливая картина. Ни души. Улицы мертвы».

Было это 30 декабря 1978 года. Сина везли в тюрьму.

Тюремная система Северной Кореи – ровесница Народно-Демократической Республики. Лагеря разбросаны по всей стране – сколько их всего, неизвестно. Официально режим отрицает их существование, но многие ясно видны на «Гугл Картах». В лагерях содержатся около 220 тысяч заключенных. У любого северокорейца есть знакомый – член семьи, друг, коллега, – которого забрали среди ночи, отправили в лагерь и больше никто никогда не видел. Никто о лагерях не говорит, но знают о них все – все поголовно.

Территория крупнейшего известного лагеря, с шахтами и заводами, больше целого Лос-Анджелеса. Граждан могут отправить туда за любой проступок – подлинный, заподозренный или сфабрикованный, – а поскольку законы диктуют коллективную вину, преступление пятнает весь род нарушителя, и три поколения его семьи приговариваются к тяжелому труду или смерти. (Супругов, поскольку они другой крови, иногда щадят, однако вынуждают к разводу, их сонбун понижают, их имущество конфискуют, а их родных, если они служат в армии или учатся в университете, немедленно выгоняют и «отправляют на производство» – то есть работать в шахтах или литейных цехах.) Жизнь в лагерях так жестока, что если человека посадили больше, чем на пару лет, он все равно что казнен. Заключенные работают с утра до ночи и сурово караются, если не выполняют квоты. Кормят их бурдой. Процветает садизм надзирателей.

Поскольку общество расслоено по признаку благонадежности, надзирателями в лагеря нанимают лишь «доверенных» граждан. На практике «доверенный» синонимичен обеспеченной элите. Этих людей учат бесчеловечному обращению с заключенными, внушают им, что зэки – «псы», «скот», вовсе не люди. К тому же их поощряют за предотвращение побегов, поэтому многочисленны истории о том, как надзиратель якобы помогал заключенному бежать, а затем пристреливал его или смотрел, как тот погибает от тока на колючей проволоке, и волок тело назад, чтобы получить премию.