— Если весь этот поток высоких красивых слов в мой адрес, то кратко могу сказать одно: фантазия, — грубо возразил Марат. — Я же всегда стараюсь твердо стоять обеими ногами на грешной земле. И с той колокольни, как я смотрю на это дело, недоумений у меня было и есть масса. Выражение лица, значит, схвачено точно. Во-первых, я недоумевал по поводу своего нечаянного спасения. Вчера я впервые купался в море и оттого, что недооценил коварство его волн (у речных совсем другой характер, а кроме того, я хром), оказался на волосок от гибели. Меня то кидало к берегу, то уносило от него в полосе прибоя. Пытаясь позвать на помощь, я нахлебался соленой воды — до сих пор в груди дерет — и понимал, что утону задолго до того, как остановятся эти качели. Такое одиночество и покинутость в воде, состоящей на семьдесят процентов из человеческих тел, до сих пор вызывают некоторое недоумение. Вокруг были люди, но ни проницательные художники, ни освободившиеся из тюрьмы воры даже не замечали, в какую ловушку я угодил. Только одна рыжая-конопатая девица пришла на помощь. Без единого вопроса она ловко вытянула меня на берег. Но там меня подстерегало новое недоумение: когда я увидел, что творится с ее купальником — а поскольку ни изготовлением, ни продажей, ни дарением растворимых бикини я не занимаюсь, я вообще не подозревал об их существовании, — то первой мыслью было, что плывет в глазах, всё же я был без одной минуты утопленник. Только по лицам окружающих — теперь все дружно заметили ее комедию, как раньше не замечали моей драмы, — я убедился, что мне не мерещится. Для нее единственным выходом в этой ситуации было забежать по шею в воду и скрыться в ней, пока предательский купальник окончательно не стек с кожи. Я бы сходил за ее сарафаном — не велика услуга за спасение жизни, — отнес, если б ее кавалер позволил, она бы надела его прямо в воде и вышла на пляж одетой, хоть и мокрой. Всё было ясно. Мне, но еще не ей. И складка недоумения на моем лбу появляется оттого, что я мучительно соображаю, как ей мой план побыстрее и покороче растолковать, и одновременно ощущаю бессилие, потому что она ничего не способна воспринимать, кроме стыда. Всё затмила вполне объяснимая и, я бы сказал, извинительная паника. У меня до сих пор остались недоумения. Я понимаю, что немыслимо рисовать на киноафишах обнаженных женщин, — поэтому ты убрал спасительницу и оставил утопленника. Но тогда и складку на лбу рисовать не стоило, потому что мое недоумение без породившего его предмета выглядит действительно глупо. Афиша может попасться на глаза людям, чьим мнением я дорожу. Наконец, последнее, и самое сильное, недоумение у меня вызывает позиция, которую занял вчера на пляже художник. До критического момента этот, с позволения сказать, мужчина выглядел и держался как кавалер пострадавшей девицы. Но в момент ее позора он отшатнулся от нее и слился с массой бездушных сторонних наблюдателей. Более того, художник Сергей Стерхов, находясь в непосредственной близости от недавно освободившегося из заключения Владилена Зотова, более известного как Адик, не попытался удержать последнего от фотографирования происходящего. Попади эти глумливые снимки в зарубежную печать — они могут вызвать неприятный политический резонанс: и самим фактом присутствия на пляже обнаженной девушки, и недостойной реакцией на него наших граждан, причем это сливки общества, ведь путевки для отдыха во всесоюзной здравнице не даются всем без разбора. Вот я и недоумеваю: как с учетом сказанного охарактеризовать бездействие Сергея Стерхова в той ситуации? Растерянность и малодушие — это, наверное, самые мягкие слова…
Стерх слушал вполслуха желчные укоры — он сильнее был поглощен тем, что бросал на Марата с разных точек цепкие взгляды. Для этого он непрерывно перемещался по комнате, то зажигая, то гася лампы и светильники. Их в таком тесном пространстве обнаружилось необычно много. Правда, добротностью эти разнообразные приборы, среди которых был даже кособокий торшер с прожженным абажуром, не отличались. Вертя и переставляя их так и эдак, художник рассеянно ответил:
— Мое бездействие на пляже объясняется знанием законов освещенности объекта. Я думаю, Адик вхолостую клацал затвором для одной видимости и сгущения атмосферы эдакого всеобщего «улюлю». Но даже если в фотоаппарат была заряжена пленка, от обнаженной Евгении — поскольку снимки делались с набережной против сиявшего над морем ослепительного южного солнца — останется только силуэт, с ног до головы как бы затянутый в черное трико. Это называется контражур. На контражуре не различишь ни лица, ни одежды, ни ее отсутствия. Так что с этой стороны всё в ажуре, мое бездействие не преступно, не аморально. Что же касается других сторон наших отношений с Евгенией, то их, конечно, в двух словах не обрисуешь. Но в трех можно. Только не понимаю, зачем тебе это нужно. Курортный роман? Думаешь, у тебя есть шансы?
