Но когда вышли в море и тарахтение мотора, хлопанье парусинового тента, защищавшего открытую палубу от солнца, тягучие волны и гнетущее многолюдство пляжей, вдоль которых они проплывали, слились в череду однообразных картин и звуков, на Марата вместо тошноты навалилась тяжелая сонливость. Он путал грезы с явью, вздрагивал и жестко стискивал челюсти, когда, вырываясь из дремы, видел тугие пепельно-сизые локоны сидевшей прямо перед ним Лоры. Они еще на причале возбудили его подозрение. Рассмотрев их вплотную, Марат убедился, что это парик, причем такого же фасона и цвета, как у начальницы его Учреждения. Эти намертво завитые волосы наполняли Марата ощущением борьбы между ним и могущественной системой таких учреждений, опиравшихся на поддержку близкородственных государственных органов, давнюю многолетнюю борьбу, которая велась с переменным успехом, ни одна из сторон не могла добиться окончательной победы, как бы ни оказывалась к ней близка, потому что противники были кровно заинтересованы друг в друге: Учреждение было обязано Марату смыслом своего существования, а Марат ему — жизнью. И хотя нелепой представлялась сама мысль о том, чтобы он благодарил или чтобы его благодарили, само собой было ясно, что между сезонами весеннелетних побегов есть другие времена года, когда строгий режим в теплом застенке предпочтительнее лютой буранной вольницы.
В какой-то раз Марат очнулся от зычного голоса Адика. Ему приходилось напрягаться, чтобы перекрыть гул мотора, бурление винта и треск мечущегося в парусине ветра, но, видимо, неотложность темы стоила усилий и неудобств, которые терпел вор. Поскольку он занимал место впереди, подле Лоры, ему пришлось повернуться к ней спиной, выставить колени в проход и пропустить под мышкой жесткую спинку лавки, чтобы обращать речь в нужном направлении. Он кидал слова назад, но не Марату, а тому, кто расположился рядом. В дреме Марат не заметил, что моряк сел бок о бок с ним, заперев его, быть может, неумышленно, между собой и бортом катера. Значит, расчет на то, что хотя бы на время плавания Краб будет привязан к штурвалу, не оправдался. Не будь Марат так истощен голодом, он сразу бы догадался, что море не река, команда даже такого маломерного суденышка состоит не из одного человека, кто-то в рубке есть. И все-таки он не мог отделаться от ощущения, что место у штурвала пусто и катер, бессмысленно ныряя в волнах, несется куда-то стихийным курсом, пока эти двое, устроившись на корме, с головой ушли в обсуждение посторонних предметов.
— Пять лет назад я был одним из вас. Вернее, первым из вас, — долетал до Марата сквозь привычные уже шумы катера голос Адика. — А теперь перестал быть. И знаешь почему? Кто-то жадно жил моей жизнью в мое отсутствие. А вот ты — счастливчик!
— Разве я счастливчик?! — уныло просипел моряк.
— Конечно, — злобно воскликнул Адик, — и твоя скромность — лучшее тому доказательство, ведь первая заповедь везунчиков — прибедняться, открещиваться от своей удачливости и твердить: «Я не я и фортуна не моя». Знаю я вас! Так и стоят перед глазами постные лица родственников и знакомых девушек, готовых при виде меня разреветься то ли от горя, то ли от ужаса и страха за себя, как будто не мне, а им обкорнали жизнь и волосы. Все, кроме меня, чем-то недовольны! На увеселительной морской прогулке я натыкаюсь на твой потухший взор. С другой стороны ерзает Лора, хватается за грудь, как будто от легкой качки у нее может выскочить сердце. А посмотри на этих голубков! — Адик насмешливо повел лобастой головой в сторону рыжей девушки и юноши, расположившихся на носу, у самого борта. — Как тщательно они укрывают свое личное счастье, повернувшись ко всем молодыми затылками и даже не воркуя друг с другом, может быть, лишь украдкой держат под лавкой судорожно переплетенные пальцы. Разве они не прибедняющиеся счастливчики, как и все на этой палубе? От вас тут не продохнуть! — Адик обвел глазами пассажиров. Марат не увидел, но почувствовал, как тот остановил на нем взгляд. — За исключением, быть может, вот этого доходяги. Какое безмятежное у него лицо! Заметь: он не грустит, как ты, по дохлой пиковой даме, а блаженно спит, жаря на солнце выпуклый пуп, хотя его трудно заподозрить в легкой жизни, если даже пуповину, судя по этой пуговице, ему перетягивал пьяный ветеринар.
Адик мог изгаляться сколько угодно, Марата не задевали его измышления, но они привлекли нежелательное внимание Краба, который, в эти секунды пусть и от нечего делать, разглядывал его лицо, машинально запоминая. Марат сунул руку в карман, где лежал нож, распахнул глаза и с неприязнью внезапно разбуженного человека хрипло проговорил:
— Чего?
