— Видите ли, — упорно продолжает Ленин, — говорят, что наряду с необходимой жестокостью мы иногда проявляем жестокость излишнюю. Ведь вот что говорят!
— Владимир Ильич! — всерьез рассердившись, вспыхивает Коробов. — Да что это с вами сегодня? Вы что, нарочно, что ли?.. Это у нас-то излишняя жестокость?.. Да вы посмотрите, что кругом делается! Ведь под нами земля горит!.. Сотни лет рекой лилась рабочая кровь! А теперь пожалеть какое-нибудь… какую-нибудь дрянь, чтобы все назад повернулось?.. Да еще когда нас душат со всех сторон!.. Да что далеко ходить — вот товарищ Горький, его спросите. Он это хорошо понимает. Он вдоволь хлебнул прежней горькой жизни. Спросите-ка его.
Горький кашляет, покусывает ус.
Ильич, не выдержав, начинает громко смеяться. Он смеется своим удивительным смехом, запрокидываясь на стуле и покачиваясь.
Коробов в недоумении останавливается.
— Что это вы, Владимир Ильич, я не так сказал что-нибудь?
— Нет-нет, Степан Иванович. Вы… вы все абсолютно верно говорите… Но я тут раньше с одним товарищем разговаривал… и вот вспомнил…
Ильич хохочет, вытирает слезу и вдруг, перестав смеяться, поднимается и подходит к Горькому.
— Да, Алексей Максимович, — с глубоким чувством говорит он, — жестокость нашей жизни, вынужденная условиями борьбы, — такая жестокость будет понята и оправдана. Все будет понято. Все.
Звонит телефон. Ильич снимает трубку.
— Я слушаю… Подождите, пожалуйста, минуту… Все будет понято… — повторяет он, прикрывая трубку рукой. — Ну, пожелаю вам всего хорошего.
Коробов и Горький прощаются.
— И не сердитесь на меня, Алексей Максимович, — говорит Ленин, — я ведь любя…
— Действительно, вы умеете так отругать человека, что он уходит от вас довольный.
— Да?.. Гм… гм! Значит, мало ругаю. Учтем! — шутливо отвечает Ильич. — Непременно заходите, когда будете снова в Москве.
— Не приглашайте, все равно зайду…
— Я вас слушаю… — говорит Ленин в трубку.
Горький и Коробов выходят.
В коридоре стучат телеграфные ключи, диктуют телеграммы секретари, телеграфисты читают ленты. И все о хлебе, о хлебе, о восстаниях кулачья, о бесконечных нуждах фронтов. Сюда, в Совнарком, в сердце революционной России, к Ильичу, стекаются надежды, чаяния и мысли борющегося народа.
По коридору идет Василий.
Он входит в кабинет Ленина, закрывает за собой дверь и останавливается. Ильич не видит его, он говорит по телефону:
— …а вы, батенька, издайте-ка распоряжение по вашему ведомству, чтобы во всех типографиях просто реквизировали яти и твердые знаки. Вот и не будут писать по старой орфографии. И вообще разговаривайте с ними весомее, не стесняйтесь, приучайтесь к государственному тону… Теперь вот что: завтра же необходимо опубликовать декрет об отмене частной собственности на недвижимость. Что?.. Вот именно потому, что политическое положение напряженное, и нужно опубликовать завтра же!.. Нет, политиканствовать и вилять в таких делах мы не будем… Всего доброго!
Ильич вешает трубку, снимает другую.
— Я жду сводки с фронтов. Дайте, пожалуйста, сюда как только будут.
Он замечает Василия и быстро идет к нему.
— Товарищ Василий! Здравствуйте, здравствуйте, дорогой мой!
— Здравствуйте, Владимир Ильич!
— Садитесь сюда, вот здесь, поближе…
Ильич усаживает Василия в кресло, пристально вглядывается в его лицо и вдруг, быстро обойдя вокруг стола, берет свой стакан чая, свой ломоть хлеба и ставит все это перед Василием.
— Ешьте. Обязательно. Немедленно.
— Что вы, Владимир Ильич… я совершенно сыт.
— Ну, тогда рассказывайте скорее, с чем приехали? Привезли хлеб?
— Два маршрута — девяносто вагонов.
— Хорошо. Очень хорошо! Отлично! Рассказывайте, все рассказывайте подробно…
— Не знаю, Владимир Ильич, что и рассказывать… Дали мне восемьдесят тысяч пудов хлеба, сформировали отряд для охраны и отправили.
— Все?
— Все.
— А что это мне говорили, будто вы были ранены, что вас обстреляли в пути кулаки?
— Ну, так ведь не без этого, Владимир Ильич, не в игрушки играем.
Звонок телефона. Ильич снимает трубку.
— Простите, товарищ Василий… Я слушаю!.. Слушаю, Яков Михайлович… Да-да, конечно, вы правы. Так им и скажите: большевики люди упрямые; мы готовы совершить тысячу попыток и после тысячи попыток мы приступим к тысяча первой… Теперь еще вот что, — я хотел вас просить подготовить проект декрета о централизации радиотехнического дела… Что? Уже готов?
Ильич кладет трубку. Быстро что-то пишет.
— Вот что, товарищ Василий, необходимо вам взять себе в помощь еще несколько товарищей чекистов и срочно заняться переброской в деревню рабочих отрядов… Как вы на это смотрите?
Ответа нет.
— Товарищ Василий! — тревожно повторяет Ильич.
Василий неподвижно сидит в кресле, голова упала на грудь, руки повисли вдоль колен.
Ленин вскакивает, бросается к нему.
— Товарищ Василий… товарищ Василий, что с вами?.. — Он берет его за плечи. — Боже мой! Что же это? — Бежит к двери, открывает ее. — Кто тут есть? Товарищ Бобылев, — врача! Скорее бегите за врачом! Сию секунду достаньте врача!
