Ленин наливает воды в стакан, не знает, что делать с ней, ставит на стол. Он присаживается на корточки перед Василием. Берет его за руку.
Голова Василия безжизненно опущена, веки закрыты, худое, обросшее бородой лицо очень бледно.
…По коридору Совнаркома бежит Бобылев. За ним еле поспевает доктор. Они входят в кабинет.
— Константин Николаевич, пожалуйте сюда! — торопливо подзывает Ленин врача. — Скорее… Что с ним?
Доктор приподымает Василию веко, щупает пульс.
— Не беспокойтесь, Владимир Ильич, ничего страшного, типичный голодный обморок…
— Да?..
Ленин прошел по кабинету, остановился около Василия.
— Этот человек, доктор, только что привез нам девяносто вагонов хлеба…
Василий пошевелился.
Ленин быстро наклоняется к нему.
— Скажите, доктор, можно дать ему сейчас поесть?
— Можно. И хорошо бы горячего чаю.
— Товарищ Бобылев, — говорит Ильич, — попросите срочно дать горячего чаю, и непременно с сахаром.
Бобылев уходит.
Василий приоткрывает глаза. Растерянно смотрит вокруг.
Ленин протягивает ему свой хлеб. Василий хватает его. Жадно ест. Ленин отворачивается, достает носовой платок. Заметив, что в дверях стоит машинистка, сердито машет ей рукой. Машинистка исчезает.
Василий ест хлеб, держа его дрожащими руками.
В комнату вбегает Бобылев с телеграфной лентой.
— Владимир Ильич, — говорит он прерывающимся от волнения голосом. — Муравьев поднял мятеж, повернул фронт на нас…
Ни один мускул не дрогнул на лице Ильича. Он протягивает руку.
— Дайте сюда.
Берет ленту.
Звонит телефон.
Ленин снимает трубку.
— Слушаю!.. Когда пала Тихорецкая? Когда?..
Василий тревожно глядит на Ильича:
— Тихорецкая…
Музыка.
Зал Большого театра. Идет представление «Лебединого озера».
Среди красноармейцев и рабочих кое-где сидят лощеные балетоманы.
…В ложе бенуара английский посол, дипломаты.
Музыка.
Задняя портьера ложи раздвигается. Сидящий рядом с послом Константинов оглядывается, встает и идет в аванложу.
Там, прислонившись к стене, стоит бледный, запыхавшийся человек.
— Почему вы тяжело дышите? — презрительно спрашивает Константинов.
— Бежал. За мной увязались.
Он наклоняется к уху Константинова:
— Пал Симбирск!
— Это не ново, — брезгливо отвечает Константинов и выходит в ложу.
Там он наклоняется к послу.
— Господин посол, у большевиков взят Симбирск.
Посол коротко взглянул на Константинова. Наклонился к соседу. Шепчет.
Музыка. Балет.
Рядом с ложей дипломатов, разложив на алом бархате барьера рваную газету, тихонько закусывают тощей воблой несколько морячков. Они пришли сюда, видимо, прямо с поезда с винтовками и вещевыми мешками.
Балет. Трепещут пачки. Мелькают обнаженные руки.
В глубине дипломатической ложи, рядом, посол и Константинов. Они смотрят на сцену, в руках у них бинокли.
— Что еще нужно, мистер Релтон? — спрашивает посол.
— Господин посол, я имею удовольствие в третий раз напомнить вам, что я не Релтон, а Константинов.
— Так что же еще нужно, мистер Константинов?
— Нужно купить возможность ворваться в Кремль.
— Через кого?
— Через коменданта Кремля… Он откроет ворота.
— Кто войдет в эти ворота?
— Офицерские дружины… У нас три тысячи человек… На днях будет смотр…
— Этот… комендант Кремля взял деньги?
— Возьмет…
— Сколько вы ему даете?
— Если не возражаете, пять миллионов.
— Согласен…
Конец акта. Занавес опускается. Финальные аккорды. Аплодисменты.
Дипломаты встают.
В соседней ложе восторженно аплодируют морячки.
Занавес снова раздвигается. Вместо балерины на авансцене стоит человек в кожаной тужурке, обвешанный гранатами, с маузером на боку. Аплодисменты обрываются. Человек в кожаной тужурке поднимает руку.
— Товарищи и граждане! — громовым басом объявляет он. — Имеются два внеочередных вопроса. Первое: по постановлению Екатеринбургского Совета рабочих, крестьянских и солдатских депутатов расстрелян бывший царь Николай Романов. Желает кто-нибудь высказаться?
Шум.
— Вопрос ясный! — кричат из зала.
— Какие есть предложения? — спрашивает человек в кожаной тужурке.
— Принять к сведению, — предлагает матрос из ложи.
— Есть предложение принять к сведению. Возражений нет?.. Принято.
Шум. Публика поднимается и идет к выходу.
Но человек в кожаной тужурке вновь поднимает руку.
— Второй вопрос: есть предложение не расходиться… потому что все равно никого не выпустят. Сейчас будет проверка документов.
Сильный шум. Эффект второго сообщения громадный.
В дипломатической ложе из-за портьеры высовывается встревоженная физиономия. Константинов сердито оборачивается. Голова исчезает.
— Кто это? — спрашивает посол.
— Мой человек. За ним гнались.
— Хорошо, пройдет со мной. Когда будет беседа с комендантом Кремля?
— Завтра, господин посол…
Кремль. Комендантская.
Входят комендант Кремля Матвеев и Константинов.
Красноармеец в вылинявшей гимнастерке, еще хранящей темные следы погон на плечах, хлебает деревянной ложкой суп из котелка.
Константинов останавливается в дверях.
— Выдь-ка отсюда, — говорит Матвеев. — Там доешь.
Красноармеец встает.
— Тут и твоя порция, товарищ комендант.
— А мою порцию оставишь. Я потом похлебаю. Садитесь…
Красноармеец выходит.
Константинов садится.
Матвеев рукавом стряхивает крошки со стола.
