— Слушаю. Ничего, он поправляется, чувствует себя хорошо… Да-да, температура нормальная… Что?.. Да, конечно, лежит в постели. А кто это говорит? Ах, очень удачно, вы-то мне, батенька, и нужны… Да-да… Это Владимир Ильич говорит, представьте себе… И напрасно вы так бурно радуетесь, товарищ Поляков, я вам сейчас снова задам такую головомойку… что… Согласны на любую? Ну, так вот: объявляю вам строгий выговор с предупреждением. Вы думаете, я не знаю, что вы…
Входит доктор. Всплескивает руками.
— Я вам немного попозже позвоню… — тихо говорит Ильич в трубку и вешает ее на рычаг, смотря на доктора с видом виноватым и озорным.
— Это безобразие! — сердито говорит доктор. — В постель сейчас же! Я буду на вас жаловаться!
Ленин идет с ним из кабинета, взяв его под руку.
— Ладно, ладно, доктор, вы не ябедничайте, это нехорошая черта. Воздух Совнаркома мне очень полезен.
Вбегает Евдокия Ивановна.
— Что ж это вы, — с нарочито серьезным упреком говорит ей Ленин, — больного-то проморгали…
Евдокия Ивановна только руками всплескивает.
Комната в комиссариате.
Распахивается дверь, влетает в совершенном восторге Поляков, тот самый, которому досталось от Ильича при Горьком.
— Ура! — кричит он, разбрасывая все вокруг себя.
Один из сидящих за столом поднимает голову.
— Чего ты радуешься?
— Выговор получил!
— Странная причина для веселья.
— От кого, от кого, спроси! От Ильича, дурья голова!
Все вскакивают.
— От Ильича?
— От Ильича! — кричит Поляков, пускаясь в пляс. — Ильич здоров, товарищи! Лично выговор закатил! Строгий! С предупреждением!
Доктор подводит Ленина к постели.
— Ну, ложитесь!
— Позвольте мне посидеть в кресле, — просит Ильич… — Я чуть подремлю…
— Хорошо. Только недолго.
Ильич садится в кресло, закрывает глаза, собираясь спать.
Но доктор, видимо, не слишком верит ему.
— И ни в коем случае не читать, — строго говорит он.
— Это абсолютно исключено.
Врач подходит к постели, перебирает подушки.
— Доктор, вы напрасно ищете, — невинным голосом говорит Владимир Ильич, — у меня все книги забрали.
Из-под подушки врач извлекает большую книгу.
— А… ну, эта случайно осталась…
Врач уходит, унося книгу с собой.
Дверь закрылась. Ленин прислушивается, сует здоровую руку за спину и извлекает из-под подушек кресла еще одну книгу. Оглядывается на дверь, достает карандаш и начинает работать.
Ленин читает, время от времени делая пометки в книге.
Кабинет следователя Чрезвычайной комиссии. За столом Синцов. Перед ним арестованный Новиков.
— Садитесь.
Новиков не спеша садится.
— Фамилия?
Новиков равнодушно называет свою фамилию.
— Имя-отчество?
— Иван Григорьевич…
— Партия?
— Правый эсер, — зевнув, говорит Новиков.
— Признаете ли себя виновным в организации контрреволюционного…
— Признаю, — лениво перебивает следователя Новиков.
Поведение Новикова чем-то настораживает Синцова. Он поднимает голову от протокола, внимательно смотрит на арестованного.
— Вы ведь из Костромы?.. — говорит Новиков.
— Ярославль, — отвечает Синцов.
И сразу из следователя он превращается в сообщника, зажигает спичку, дает Новикову прикурить.
— Харитонова знаете?
— Ага… — отвечает Новиков, прикуривая.
— Ну, как он там?
— Арестован в Царицыне.
Побледнев, Синцов вскакивает:
— Харитонов арестован?..
— Тихо, ты… — грубо говорит Новиков.
— Что же делать?.. — растерянно бормочет Синцов.
— «Что делать»… — передразнивает его Новиков. — Выпей воды, баба.
— Харитонов арестован… — стонет Синцов, дрожащими руками наливая воду в стакан.
— Да перестань ты… — перебивает его Новиков. — Где Рутковский?
— Здесь…
— Что?!
Теперь пришла очередь пугаться Новикову.
— Арестован, да. Да, Иван Григорьевич… — передразнивая Новикова, говорит Синцов.
— В какой он камере? — решая что-то, спрашивает Новиков.
— В шестнадцатой.
— Один?
— Один.
— Посадишь меня к нему, понял?
— Ладно.
— Не ладно, а немедленно! — резко приказывает арестованный следователю. — Сейчас же, пока Дзержинский не приехал. Ну, давай вызывай конвоира.
Так как Синцов все еще колеблется, Новиков сам тянется к кнопке звонка.
Дверь открывается, но вместо конвоира на пороге — Дзержинский. Он холодно приказывает:
— Отправьте арестованного.
— Арестованный, идите, — глухо говорит Синцов.
Новиков выходит.
Дзержинский подходит к столу, садится, молчит.
— Приехали, Феликс Эдмундович! — лепечет Синцов.
— Да. Приехал. Садитесь, — приказывает Дзержинский.
Синцов садится. Дзержинский пристально смотрит на него.
— Вы были на Малой Бронной?
— Так точно, был.
— Где Константинов?
— Бежал.
— Бежал? — резко переспрашивает Дзержинский.
— Скрылся, Феликс Эдмундович… Такая горячка была.
— А остальные?
— А остальных пришлось пустить в расход, Феликс Эдмундович. Оказали отчаянное сопротивление.
— Так… — Дзержинский свертывает самокрутку. — Скажите, Матвеев умер у вас на руках?
Спрашивая, Дзержинский не смотрит на Синцова, заклеивает папироску.
— Так точно, у меня на руках… — не отрывая взгляда от папироски Дзержинского, говорит Синцов.
Дзержинский вскидывает голову, и Синцов, не выдержав взгляда, отворачивается, поднимает с полу упавшую куртку.
— Тяжелая утрата… — бормочет он.
